Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

26.12.2006 | Театр

Страсти в черных лопухах

В пушкинском театре прошла премьера «Мадам Бовари» в постановке Аллы Сигаловой

В связи с «Мадам Бовари» существует два общих места, мимо которых пройти невозможно.  Первое – литературоведческое - знакомые всякому лучше, чем роман, слова Флобера «Бовари – это я». А второе – театроведческое. Именно на той сцене, где сейчас играет театр имени Пушкина, шла легендарная постановка  Таирова по тому же роману, и Эмму в ней играла великая Алиса Коонен. И на том, и на другом общем месте саркастические критики успели оттоптаться, не выходя из премьерного зала пушкинского театра, где показывали «Мадам Бовари» в постановке прежде хореографа, а теперь вот и режиссера Аллы Сигаловой.

Общий глас был, что Эммой здесь прежде всего себя считает Сигалова, просто не решившаяся выйти с собственными переживаниями на сцену и оттого делегировавшая свои полномочия юной Александре Урсуляк. А тень последней русской трагической актрисы решено было в гробу не беспокоить – к этой истории она отношения не имеет.

Итак, на сцене – вертящаяся установка весьма известного питерского художника Александра Орлова. Японская графика: белые бумажные перегородки, одинокие черные предметы (то лопухи какие-то, то вдруг арфа). Красиво, но неизвестно к чему.  Перегородки крутятся, тревожная музыка играет, молодые актеры, изображающие ионвильских обывателей, но больше похожие на пионерский отряд, галдят, бегают туда-сюда, а что бишь происходит на сцене, долго остается непонятным. 

В последнее время все постановки с амбициями разделяются на те, где можно угадать, что, собственно, по сюжету происходит с героями и те, где зрителям приходится барахтаться в густом режиссерском тумане, пеняя на собственную нечуткость или необразованность. Вот и тут не разберешь что к чему: на сцене то репетиции самодеятельной оперы, где почему-то мужчины, как и женщины, одеты в юбки и высокие пудреные парики. То занятия физкультурой, а то вдруг – глядь – весь пионерский отряд, необъяснимо одетый в яркие китайские шелка, волочит красного дракона. Хорошенькая стриженая Эмма тоже носится по сцене, но в одиночку и отчего-то в постоянном раздражении.  Когда видишь, как эта милая девочка бегом, без видимой цели, нарезает сцену туда-сюда, думаешь: а может это она в худших традициях Станиславского пытается взбодрить в себе какое-нибудь чувство, а  все никак? И только потом, глядя, как она вот так же мечется, задыхаясь и заглядывая в дверь, за которой тискаются полуголые «пионеры», понимаешь: ага, видимо, женщина неудовлетворена своей интимной жизнью.

На этом открытии все откровения спектакля Сигаловой заканчиваются, и дальше идут лишь вариации на ту же тему.

Вот Эмма любит Родольфо, похожего на немолодого длинноволосого премьера из переплюйского оперного театра (Андрей Сухов). Кавалер срывает с нее одежды и прижимает ее то к стене, то к столу, то к лестнице, то к черным японским лопухам. Вот Эмма  любит нелепого длинного Леона (Игорь Теплов) – и он тоже срывает одежды, и тоже обжимает ее по-всякому, даже в футляре от арфы.  Даже молодой человек, в спектакле иногда произносящий текст от автора, и то томно задыхается и норовит прижаться к героине. Но та все равно ни на минуту не перестает колотиться.

Единственный человек, который во всей этой сценической каше сохраняет ясные глаза и человеческий тон – это муж Эммы Шарль, которого играет Александр Матросов, артист немного неуклюжего, но искреннего и простодушного обаяния. Впрочем, изменить в спектакле он все равно ничего не может.

Бог с ним, сюжетом о неврастении на сексуальной почве, - здесь все выглядит пошлым и невыносимо многозначительным.

Торговец мануфактурой господин Лере, которого играет студент Антон Пампушный, тут кажется даже не «черным человеком», вестником рока, бери выше. Каждый раз после того, как он мрачно что-то возвещает, запахнувшись в длинное пальто, ждешь, что у него вот-вот вырастут рога и клыки и загремит дьявольский хохот. Тут сцена, крутясь, будто катушка, все больше и больше наматывает на свои перегородки черные веревки. Читай: запуталась Эмма в дьявольских соблазнах. Тут черные футляры от музыкальных инструментов оказываются пусты, и тоже, вероятно, что-то хотят поведать о душе героини. Тут умершую Эмму все «пионеры» приходят забивать в гроб и долго стучат молотками по доскам, напоминая зрителям о том, что в смерти этой надо винить обывательское окружение.

Но все-таки есть в этом спектакле и хорошее. Знаете что? Платья Эммы.

Все костюмы для этого спектакля сочинила тоже Алла Сигалова, открыв в себе дотоле неизвестный публике талант.  А поскольку молодой актрисе все к лицу, то дефиле вышло удачным. Особенно хорошо смотрится короткое узкое платьице, поверх которого надевается широкая юбочка с кринолином. И то длинное, алое, вроде камзола, для верховой езды, что она носит с белой юбкой. И коротенький пиджачок к черной юбке с ярусами вроде  жалюзи, под которую надо брюки надевать. А еще я бы посоветовала обратить внимание на то белое, что она в оперу надевала. А из белья, вот что... 



Источник: "Газета.ру", 25.12.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.