Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

03.09.2007 | Архив "Итогов" / Общество

«Щастливая Москва»

Оглушительный успех московских торжеств со всей отчетливостью продемонстрировал: пресловутый переходный период окончен

К 860-летию Москвы мы публикуем десятилетней давности статью из "Итогов" о 850-летии столицы

Выбор России, причем, кажется, вполне демократический, определился. И дело здесь не только в Юрии Михайловиче Лужкове и президентской кампании 2000 года. Речь идет о предметах куда более существенных. Пока волынские сидельцы в тщетных поисках национальной идеи выделяли не то конструкты из концептов, не то концепты из конструктов, идея эта оформилась на столичных площадях в шуме и мельтешне театрализованных действ и освящаемых новостроек. Архитекторы и постановщики массовых зрелищ одержали полную победу над публицистами и аналитиками, а уличное празднество выразило чаяния страны куда мощней и прозрачней, чем любые лозунги, передовицы и брошюры.

Похоже, русская культура изжила свою зацикленность на слове, и мы вновь вернулись в восемнадцатый век с его "Торжествующими Минервами" и "Щастливой Москвой" (под таким актуальным названием первопрестольная в 1787 году отмечала 25-летие воцарения Екатерины II).

Вечером 5 сентября все телевизионные каналы транслировали представление "Наша древняя столица," как в старые добрые времена партийный съезд. Не обошлось и без праздничного концерта в КДС с хоровым пением гимна под занавес. И все же за бьющими в глаза приметами неосоветского официоза отчетливо видны черты новой России, в которые стоило бы вглядеться без холопского подобострастия и снобистского высокомерия.

Национальные празднества, как правило, основываются на противопоставлении одной исторической эпохи другой. Тысячелетие русской государственности, с помпой отпразднованное в 1862 году, и тысячелетие принятия христианства, которое мы еще помним, отрицали, соответственно, доваряжскую или языческую Русь. В императорский период главным государственным праздником служил день восшествия на престол царствующего государя - о его предшественниках, по крайней мере непосредственных, было лучше не вспоминать. Такое же отречение от старого мира определяло и празднование 7 ноября 1917 года, и памятные дни демократической России: и невнятное 12 июня, и скоро забытое 21 августа.

Рождение города стоит в этом ряду особняком. Превращая де-факто основание столицы в главное национальное торжество, мы не отказываемся ни от какого наследства, предоставляя другим городам и весям упражняться в собственных мифах - волна местных юбилеев уже катится по России. Наша злосчастная история неожиданно предстала как бесконечная и бесконфликтная череда золотых веков. Все было прекрасно и при великих князьях, и при московских царях, расправившихся с этими князьями, и при петербургских императорах, отрекшихся от московской эпохи, и при коммунистах, и при демократах. Князь Даниил и Петр I, Николай II и Ленин, Сталин и Ельцин - в сущности все они оказались людьми, при которых Москва строилась и цвела, так что каждый заслуживает того или иного монумента.

Мне могут напомнить о Европе, где стоят памятники Кромвелю и казненному им Карлу, соседствуют улицы Робеспьера и Людовика ХVI, но там это соседство призвано символизировать неустранимый драматизм истории и взаимное прощение обид. Попробуем на мгновение вообразить, что Петр в исполнении Церетели - это символ готовности москвичей простить императору его деятельную ненависть к нашему городу, и вся разница между новой московской идеологией и европейским взглядом на прошлое сразу бросится в глаза.

Я помню, как начинались дискуссии о судьбе бассейна "Москва" и кто-то предложил построить там маленькую часовню и обнести ее проволочной конструкцией взорванного Храма. Такое решение должно было сохранить память и о храме, и о его разрушении. Нужно ли говорить, что те, кто его отстраивал, хотели как раз не напомнить, а помочь забыть.

Конечно, принимая в истории все без разбору, мы превращаем ее в набор красочного реквизита. Дело не в том, что новодел на месте разрушенных памятников - это не сами памятники, а в том, что рядом с этими макетами в натуральную величину подлинные сооружения утрачивают какую бы то ни было достоверность. Действительно ли собор Василия Блаженного или Кремль стоят здесь сотни лет или их заново построил Лужков вместе с Иверскими воротами и Воскресенской церковью? Во всем ансамбле Красной площади, пожалуй, один невыпотрошенный пока Мавзолей не вызывает сомнений в собственной идентичности. Все остальные здания выглядят как великолепная декорация, стилизованный задник для театрального действия. Именно таким задником они и стали во время празднеств.

Интересную функциональную метаморфозу претерпели в новой Москве две ее главных площади - Красная, служившая в советское время местом парадов и символом имперской мощи, и Манежная, ставшая в перестройку центром многосоттысячных митингов пробужденной к политической жизни страны. Теперь же на перегороженную свежими Иверскими Красную площадь танка не выкатишь, и она превратилась в главную концертную площадку державы. А Манежная украсилась куполами величественного торгового центра, который наш тонко понимающий жизнь президент назвал восьмым чудом света. Чуда света я покуда не видел, но псевдоНеглинки с уточками и рыбками было вполне достаточно, чтобы понять суть замысла. Уставший от имперской ответственности и политических бурь народ наконец может удалиться под сень струй. Еще недавно нас пытались убедить, что этим бронзовым уродцам не место рядом с Вечным огнем. А почему, собственно, не место? Война, что гражданская, что мировая, слава Богу, кончилась. На дворе национальное примирение. Настала пора культурно отдохнуть.

Тем не менее в военной атрибутике во время празднеств не было недостатка. Маршировавшие перед Василием Блаженным кавалергарды дружно клялись запустить пулю в лоб гнилой фашистской нечисти, на Поклонной горе тянулся бесконечный военный парад под названием "Виват, Россия!". Но боевого духа мероприятию явно не хватало, так как все битвы выиграны давным-давно и победителям осталось только демонстрировать старые штандарты и форму минувших лет. Недаром роль врага на все времена исполнял голливудский дракоша. Никого из исторических противников вывести на сцену было нельзя - все они теперь в чем-то наши братья. Татары, правда, умудрились было обидеться и за дракона, но на этот случай мы припасли новую мечеть. А за ней поспевает и синагога - евреи тоже по-своему неплохие люди.

Шестого числа по Тверской текло бесконечное шествие: сначала мэр в ладье, затем округа Москвы, потом российские провинции, а затем пошли слоны и шотландские волынщики. В первом Риме такие процессии напоминали о могуществе города, простершего свою власть во все стороны света. В третьем же перед нами развернули панораму мира, откуда на наши стогны везут всевозможные подношения. Даже вечный соперник Петербург принес в дар столице самое дорогое, что у него есть, - Медного всадника и пиво "Балтика".

К исходу мероприятия обозначился ответ на вопрос, давно терзающий души интеллигентов: годится ли русскому человеку лозунг Мирабо - Бухарина "Обогащайтесь" и не повредит ли он уникальной русской духовности и государственному величию. Оказалось, не повредит. Над потрясенной пышностью и размахом праздника Москвой зазвонили колокола, вспыхнула реклама банка "Менатеп" и Самсунг Электроникс, и стало ясно: общество потребления наступило, и это православное, державное, русское общество потребления. Заветная Идея, призванная объединить нацию, наконец найдена.

В самом конце торжества, уже после патриарха, президента и мэра, к нам в белоснежных ризах снизошла Алла Пугачева, держа за руку младенца. Она исполнила песню, в которой Москва называлась пророком и мессией, и осенила нас широким крестным знамением. По мановению ее руки начался фейерверк.

Не будем морщиться. Все хорошо. Только бы не было войны.



Источник: "Итоги", №36, 1997,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.