Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.11.2006 | Театр

К чертям собачьим

Прошла премьера спектакля «Как жаль…» Петра Фоменко – сочиненной Маркесом истории о женщине и мужчине

Прошла премьера спектакля «Как жаль…» Петра Фоменко – сочиненной Маркесом истории о женщине, мужчине и приятных воспоминаниях.

Новый спектакль Мастерской Фоменко «Как жаль…», который так долго скрывали от журналистов, в сущности, имеет косвенное отношение к этому театру. Он мог бы идти где угодно и, прежде всего, в вахтанговском театре, поскольку сделан Петром Фоменко для одной из своих самых верных и любимых актрис – Людмилы Максаковой. Спектакль поставлен по небольшой монопьесе Маркеса «Любовная отповедь сидящему в кресле мужчине», особенных откровений в ней нет, но это хороший материал для актрисы средних лет; и текст этот, где героиня в день серебряной свадьбы припоминает когда-то страстно любимому мужу все обиды, не раз ставили в наших театрах. Пьеса позволяет преображаться то в нищую девчонку, влюбленную в мужа-хиппаря, то в великосветскую маркизу, оскорбленную изменами супруга, дает возможность и развернуть темперамент во всю ширь латиноамериканской души героини, и тихо всплакнуть.

Фоменко страстный маркесовский монолог, обращенный к неподвижному и молчаливому, словно кукла, мужчине, превращает в свой, очень узнаваемый театр.

Он всюду вешает вуали и полупрозрачные занавеси, все порхает, летит и оказывается не таким, как виделось. Вокруг носящейся по сцене Грасиелы кружат два молодых мужчины: один – изрядно «поседевший» фоменковец недавнего призыва Максим Литовченко – весело и почти клоунски изображает мужа Сальваторе и всех прочих мужчин, о которых идет речь, второй – кудрявый слуга и распорядитель (в исполнении Степана Пьянкова) – все время хлопочет, подсказывает слова, будто знает все наперед, и объясняет зрителям, что происходит. «Париж, снег… Ну, дайте снег! Нету? Где моя подушка?», – и вот он уже потрошит свою подушку, сидя на шкафу, и, чтобы создать зимнее настроение, посыпает пухом Гарсиелу, гуляющую с ухажером.

Никто тут не сидит и не молчит – все бормочут, лопочут, читают стихи, скачут, танцуют и забираются на верхотуру.

«Мамочка-лапочка», – откликается на каждое слово жены Сальваторе, в белой рубашке с жабо похожий на Пьеро, а Грасиела, говоря о его совести, парадоксально называет ее «каменной жопой». Ясно, что текст Маркеса изрядно «обмят» под артистов, представление названо «этюдной композицией по мотивам», и в программке даже упомянут литературный работник, занимавшийся «фиксацией сценического текста», который, вероятно, рождался прямо во время репетиций.

Дело тут, разумеется, только в Максаковой. Фоменко дает своей постановке странное жанровое определение «фарс-мелодрама», и это точно соответствует тому, что делает на сцене актриса. Она выходит к зрителям томная, в шляпе и черных очках, и тут же падает на пол, как кукла, она носится по сцене и кривляется, как клоунесса, шепелявит, надевает дурацкую красную шапку с двумя косицами, когда изображает героиню в молодости, а то кривит губы и говорит «что» с твердым питерским «ч», изображая аристократическую свекровь Грасиелы и держа перед собой кусок ткани с гирляндой жемчугов, словно ее бесплотное тело. Максакова катается по полу, кружится в балетной позе на руках у молодого артиста, задирает свои не слишком длинные юбки, чтобы показать, в какой она хорошей форме. Но спектакль получается совсем про другое.

«А жизнь-то прошла к чертям собачьим», – произносит Грасиела в самом начале спектакля, и оказывается, что до самого конца она твердит только об этом.

И когда рассказывает о беспечной юности, и когда раздраженно кивает в сторону портрета опереточной певицы: «Эта, твоя…». И когда, как будто в зеркале, рассматривает свое лицо, разглаживая щеки и повторяя, что человек старится на рассвете и что «не кожа старится, а что-то непоправимое происходит с душой». И когда вспоминает прогулку по снежному Парижу, мужчину, который не был пошляком и не стал ее добиваться, а назавтра прислал огромную корзину цветов с карточкой, где было написано только «как жаль…». Актриса играет совершенно иначе, чем принято тут, у Фоменко, где актеры плетут тонкие психологические кружева. Нет, скорее она резко изображает, «представляет», свою героиню, чем перевоплощается в нее. Но в финале, когда смотришь на Максакову – усталую, со скорбно опущенными углами губ и потекшей тушью, – думаешь: «Как жаль… А жизнь-то прошла к чертям собачьим».



Источник: "Газета.ру", 21.11.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.