Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.11.2006 | Колонка / Общество

Патриотизм как фобия

Письма о русском патриотизме. Письмо четвертое

Русский патриотизм – географический. Территориальный в принципе, пространственный по преимуществу. То есть главное, что греет душу, – это широта, неделимость и необъятность, и чем больше здесь, тем лучше. Поэтому нет прощения бывшим братским советским республикам, которые, уйдя и плюнув в душу за все хорошее им сделанное, уменьшили нашу родину и оттяпали столько-то пядей некогда родной земли.

Поэтому пенсионер в Калуге готов сутками стоять на гневном митинге, протестуя против того, чтобы Японии отдали ее острова на Южных Курилах, хотя сам там никогда не был и не будет, никой, казалось бы, выгоды от принадлежности этого острова России не имел и не будет иметь, но сама мысль, что Русская земля уменьшится в размерах, приводит в бешенство от обиды и негодования. А, казалось бы, почему?

Заморские патриотизмы, в основном, другие. Где-то гордятся своей банковской системой, точной работой муниципального транспорта и абсолютной честностью при любых расчетах. Где-то – средним доходом на душу населения и размером пенсий, уровнем жизни и чистотой на улицах. Где-то – достижениями соотечественников в культуре, науке и технике и скребут любого более или менее известного художника или изобретателя, чтобы найти у него еврейские, итальянские или немецкие корни.

Нам этого не надо, мы гордимся широтой и необъятностью, а также тем, что граница на замке. Одна моя приятельница, наша соотечественница, профессор русской литературы в Гарварде, рассказала мне следующую историю. Был вечер встречи ее одноклассников, спустя, скажем, 25 лет после окончания, и на него пришла старенькая учительница литературы. И вот ей, чтобы сделать приятное, говорят: а вот ваша бывшая ученица такая-то теперь профессор в самом Гарварде. Ответ старой женщины был характерен: «И чего ей здесь не хватало?»

То есть если бы бывшая ученица, как и все, жила на нищенскую зарплату учителя средней школы, носила заштопанные колготки и жаловалась бы на несправедливую жизнь, тогда я ее люблю и жалею, потому что она наша. А так как она уехала, то что нам до этого Гарварда, и ее успехи там для нас как с гуся вода. Неинтересны нам их достижения, потому что они уехали, бросили родину, по сути дела предали, и хотя нет для них уголовного наказания (что жаль), но и любви и гордости за их успехи не дождетесь. Потому что, перейдя границу, ты чисто географически уже не принадлежишь родине, ты с той стороны, с которой наши враги, и, даже если ты не с ними, ты все равно не с нами. Ты не просто отрезанный ломоть, ты груз на их чаше весов, а мы даже в мирное время как на войне, и кто не с нами, тот против нас.

И мы не любим их всех, как по большому счету не любим все, что не наше, и все, что другое, и всех, кто другие, а если, рассердившись на родину, и говорим о ней порой гадко, а о мерзкой загранице, будь ей не ладно, хорошо, то потом ненавидим эту заграницу еще больше.

И это только кажется логическим противоречием, которое, однако, вполне легко разрешается на психологическом уровне, где логики нет, а точнее – она другая. И не случайно говорил академик Панченко, что русская натура определяется комплексом неполноценности и комплексом превосходства одновременно: я и хуже всех и лучше, и одно другому не мешает.

Но почему все-таки территория, почему так греет протяженность и удаленность, неприступность и защищенность границ? Потому что если граница далеко, за тридевять земель, то скачи три дня – не доскачешь. Иди на нас вражеским полчищем и запутаешься в наших дремучих лесах и на непролазных дорогах (потому, кстати, и дороги плохие), а мы пока узнаем, услышим, увидим, что на нас враг идет, и подготовимся. То есть любовь к широте и необъятности – это род атавистической боязни пропустить нападение врага, а широта и необъятность – главная защита.

Патриотизм – это вид страха и одновременно инструмент защиты от этого страха, у которого глаза велики.

Поэтому мы так любим тех, кого покорили и кто добавил нам территории, уменьшив чувство опасности. И так ненавидим тех, кто, неблагодарный, ушел и унес с собой часть нашей защиты от самих себя и своих фобий.

Хотя у этого страха есть еще один важный аспект. Наша российская власть на протяжении всей русской истории нас неуклонно унижала, унижает и унижать будет. Она лишала нас свободы, она грозила расправой и была на эту расправу скора, она нас пугала репрессиями и была на них щедра, она не считала нас за людей, за ровню себе, она постоянно ставила нас на место, которое внизу, потому что сама власть и власть имеющие – наверху. Она, эта власть, внушала нам страх. Внушала и восхищение, и отвращение, но чаще всего – страх.

Но, унижая нас, власть никогда не забывала о патриотизме и, унижая, говорила, что мы на самом деле лучше всех прочих, которые находятся за нашими пределами и уже поэтому только ниже нас. Потому что невозможно сказать: вы ленивы и нелюбопытны, поэтому должны в качестве патриотического долга отдать родине (то есть нам, так как мы и представляем ее интересы) жизнь и свою добросовестную работу. А вот сказать: вы самые смелые, добрые и духовные, поэтому должны отдать свою жизнь за нашу самую добрую и духовную родину и победить врагов, – это да. Потому что победить вы должны тех врагов, которые на самом деле куда менее добрые и менее духовные, чем мы, и тем нас хуже. И, следовательно, не только победить, но и по-миссионерски спасти. И такой патриотический призыв, конечно, куда действеннее. Более того, факультативно он помогает избавиться от того страха, что внушает собственная власть. Как, впрочем, и от унижения, которому она нас подвергала и подвергает.

Потому как если мы суть последняя инстанция в полученном от родной власти импульсе страха, то это одно, и значит, мы только копим этот страх и унижение, как последняя ступень в иерархии, и значит, мы последние люди не земле. А вот если и нас кто-то боится, и мы в состоянии сами внушать ужас, то это совсем другое. Это означает, что мы страх не копим и не храним, а транслируем его на тех, кто нас боится и кто нас слабее. И тогда получается, что, чем больше стран и народов нас боится, тем нам легче жить, так как мы с большим основанием будем транслировать страх, полученный от собственной власти, и тогда мы не самая нижняя ступень в иерархии, а почти самая верхняя, выше нас только наша собственная власть, хрен с нею, а вот ниже – все остальные, которые нас боятся.

Не зря мы там любили побежденных, ибо побежденные (все эти братские славянские и неславянские республики) снимали с нас слои унижения, которое в противном случае раздавило бы нас.

Поэтому великий русский поэт Пушкин не испытывал никаких неприятных чувств, подписывая письма Бенкендорфу: Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга. Потому что в иерархическом обществе в самом факте существования иерархии нет ничего удивительного и унизительного. Но и по той же причине он писал оду на взятие Варшавы и требовал от Запада не вмешиваться в «спор славян между собою».

Потому что патриотизм – это дедовщина. От пережитого ранее унижения ты можешь освободиться, только подвергнув этому же унижению другого. И таким образом занять в иерархии позицию не низа, а верха.

Поэтому в рамках патриотического дискурса нам внушают, что наша армия самая смелая и победоносная, нам доказывают, что мы должны гордиться своими победами, которые обошлись нам числом жертв, несопоставимым с жертвами побежденных. Потому что нам всегда нужна только победа и цена не имеет значения.

Мы не в состоянии признать собственные ошибки и ошибки собственной страны, потому что мы самые смелые и самые добрые, мы несем в мир просвещение, доброту и духовность, мы защищаем другие народы от духа несвободы и меркантилизма.

Даже если мы ксенофобы от православия, которое на самом деле ничем не хуже и не лучше любой другой религии; хуже только то, что наиболее распространенная интерпретация православия состоит не в поиске или призыве к нравственности и терпимости, а в заверении, что православие – самая правильная религия в мире и тот, кто входит в православный мир, становится самым духовным. А как насчет борьбы с собственными недостатками – завистью, трусостью, ленью? Как насчет нашей угодливости перед властью? Как быть с нашей асоциальностью, когда мы не в состоянии на протяжении веков построить систему социальных норм, в которой ложь и бесчестность были бы невозможны, так как ставят крест на нашей репутации? Это не входит в задачу православного просвещения, потому что в эту задачу входит только помощь политической и собственной власти в виде заверения, что православие и православные лучше всех и поэтому всех могут учить и просвещать.

Здесь все увязано, давно и надолго. Власть предлагает обществу патриотизм как патентованный способ избавиться от чувства унижения, внушенного ею же, а также от чувства социальной ущербности, от родового пятна социальных аутсайдеров. Будь патриотом – осознай себя лучше и сильнее других, и работай на нас, чтобы быть счастливым.



Источник: "Дело", Спб, 13.11.2006,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.