Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.09.2006 | Театр

Взбесившийся Шекспир

На фестивале «Новая драма» показали спектакль Андрея Могучего «Не Hamlet» по пьесе Владимира Сорокина «Дисморфомания»

В программе «Новой драмы» питерский режиссер Андрей Могучий со своей постановкой «Не Hamlet» - практически единственная знаменитость. Так что у входа в Центр Мейерхольда стояла плотная толпа жаждущих лишнего билета, да и бомонда в зал ЦиМа набилось много. Мало кого из этих людей можно встретить на прочих -  мрачноватых и тягостных - спектаклях по современных пьесам, которых так много на нынешнем фестивале.

Впрочем, и написанная в 1989-м «Дисморфомания» Владимира Сорокина, по которой поставлен спектакль Могучего, имеет мало отношения к тому, что мы привыкли понимать под «новой драмой». Никому же не придет в голову считать новой перестроечную драматургию, написанную в те же годы. С другой стороны Сорокина почти не ставят. Да и тех экспериментов, что он проделывал почти 20 лет в своих текстах, до сегодня дня никто не освоил, так что, почему бы не считать их новыми?

Сорокинская пьеса распадается на две части, и первая – это истории болезни. Собственно, само слово «дисморфомания» означает психическое расстройство, которое, как написано в словаре: «выражается болезненной убеждённостью в наличии мнимого физического недостатка». И текст пьесы начинается с длинной экспозиции, где голос из репродуктора излагает анамнез героев, пока их, одетых в больничную пижаму, выводят санитары.  Истории эти, надо сказать, звучат очень сильно. Что сюжет о юноше, который счел себя горбуном и постоянно носил под одеждой «выпрямитель спины», сделанный из спинки стула. Что о женщине, которая мнила себя толстой, отказывалась от еды, вызывала у себя рвоту и хранила рвотные массы закатанными в банках. Или той, что была уверена, что у нее безобразно сузились глаза, и вставляла в них «расширители век». Или той, что ходила, вставив  специальную пробку в задний проход потому, что думала, будто все время испускает газы.

А дальше действие пьесы состоит в том, что ее больные, заторможенные лекарствами герои разыгрывают какого-то странного Шекспира, в котором поначалу вроде дело развивается как в «Ромео и Джульетте» (только Ромео здесь называют Гамлетом, а вместо Меркуцио выходит Горацио), потом дрейфует действительно в сторону «Гамлета» и тут уже Джульетта исполняет роль Офелии. А затем и вовсе срывается с катушек. Впрочем, что именно происходит,  определенно рассказать невозможно: текст Шекспира, который поначалу цитируется почти точно, постепенно, как будто сходит с ума: «Честные девушки не ценят, когда их касаются напильниками, оселками, шурупами, а потом изменят», - говорит Офелия.  В финале выросшие до огромности фетиши – «выпрямитель для спины», банка со рвотой, пробка от заднего прохода и т.д. - раздавливают своих героев насмерть.

Понятное дело, у Сорокина нет никакой «жизни человеческого духа», герои его пьесы – не люди, а функции (точно так, как недавно он говорил обвинявшим его книги в порнографии: «это же не люди трахаются, это буковки!»). А взбесившийся Шекспир – не печальная история из жизни сумасшедших, а опыты по деконструкции языка.

Но обо всем этом можно говорить только с тем, кто пьесу читает. А для того, кто ее смотрит, никаких буковок нет, тут, как ни крути, надо историю про людей рассказывать. И текст Сорокина, который с этой точки зрения кажется довольно мутным и непонятным, в спектакле Могучего превращается в совсем другую человеческую историю. Тоже не во всем внятную (да и вообще, скажем честно, это не лучший спектакль режиссера), но, безусловно, человеческую.

Начнем с того, что на сцене нет радиотеатра с репродуктором и безгласными больными. Да и вообще никаких больных нет. Есть некий занудный очкастый лектор в костюме и галстуке. Беспрестанно сморкаясь, ковыряя в ушах и почесываясь, улегшись животом на трибуну с микрофоном, и держа у самого носа пачку мятых  листочков, он бормочет какую-то запредельную наукообразную ахинею из которой, к примеру следует, что все зрители театра – «желеобразная масса, так называемый студень». Из этой «лекции» бывший «лицедей», худющий бритоголовый Анвар Либабов устраивает отдельное представление экстра-класса. После чего организует «лабораторно-практическую лотерею», для которой якобы наугад вызывает зрителей из зала.  Одним из них, объявив, что у них здоровье в порядке (а заодно взяв у девушек телефончики), Анвар разрешает вернуться на места. А оставшиеся и оказываются теми самыми больными, о которых шла речь в пьесе. То, что это актеры, становится ясно совсем не сразу: «ложные зрители» хихикают, стесняются, обижаются, выслушивая от Лектора рассказ о своей якобы болезни. (Причем тот еще больше обостряет сорокинский текст, меняя, к примеру, в рассказе об очередном  пациенте «уродливый» нос на гениталии. Именно этот герой станет впоследствии Гамлетом). 

Ни по возрасту, ни по описанию, эти вызванные из зала совсем не напоминают сорокинских персонажей. И становится совершенно ясно, что сумасшедшие не они, а Лектор,  «сканирующий» всех «бесконтактным наложением рук» и объявляющий, что «энергетически подзарядил» кому-то мочу прямо в мочевом пузыре.

А если герои нормальны, то вся история выглядит совершенно иначе. Да, они смешные, нелепые, неуклюжие на сцене: одна все время кривляется, другой, говоря, выкидывает руку в сторону, третья читает с выражением, как на утреннике, четвертый, в форме прапорщика,  через слово матерится (кстати, у питерских актеров мат звучит куда менее органично, чем у московских, которые в пьесах «Новой драмы» беспрестанно используют ненормативную лексику).  Но весь их придурошный Шекспир в конце концов почему-то становится трогательным. И когда немолодой лысоватый герой по имени Аркадий в костюме и с портфелем говорит девушке: «Любовь сквозь все пройдет. Сквозь камень, сквозь землю. Сквозь разные металлические вещества», - он действительно превращается в Ромео.

А когда рассуждает, встав на авансцене перед зрителями: «Быть или не быть – вот два вопроса. Что лучше для человека, для нормального человека – согласиться делать все как надо или не соглашаться и не делать как надо?», - он оказывается пусть косноязычным, но Гамлетом.

Конечно, все это не слишком похоже на пьесу Сорокина – слишком «человечно». Да и с текстом «Дисморфомании» актеры Могучего обращаются почти с такой же свободой, как сам Сорокин – с Шекспиром. И смертей тут никаких нет. Но, когда смешные девочки из полудетской панк-группы «СТРАХУЙДЕТ» скачут в перерывах спектакля по сцене, горланя, что «страх уйдет» – это веселит. И то, что скучный таксидермист Аркадий – пусть не сумасшедший, а самый обыкновенный, - может оказаться настоящим шекспировским героем, тоже звучит ободряюще.



Источник: "Газета.ру", 21.09.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.