Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.05.2006 | Театр

Руки прочь от мышей

И история про Федру оказывается не трагедией рока, а душераздирающей мелодрамой

Андрей Жолдак, гроза украинской сцены, и единственный конвертируемый украинский режиссер, лауреат премии ЮНЕСКО, недавно снятый с руководства  харьковским театром «Березиль» и немедленно приглашенный на постановку в продвинутый берлинский «Фольксбюне»…

Жолдак, о котором западные критики пишут поэмы, наши называют фашистом за то, что он заставляет  старых украинских актрис бриться наголо и ходить голыми по сцене, а сами актрисы готовы сделать это и многое другое, поскольку именно с этим режиссером они почувствовали к себе интерес, увидели мир и стали немного зарабатывать…

Жолдак, которого Солженицын проклял, даже не видя его спектакля по «Одному дню Ивана Денисовича», но, если бы увидел, то проклял бы тем более… В общем, Жолдак, по-украински названный в московской программке Андрiем, поставил в Москве уже второй спектакль – «Федра. Золотой колос».  Пять лет назад он ставил тут впервые, тогда тоже это было в Театре Наций, одним из продюсеров так же был художник и светский персонаж Павел Каплевич, название тоже звучало загадочно: «Опыт освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского», а действо имело еще более туманное отношение к пьесе, указанной в заголовке. Тогда звездные актеры хлопали ртами, изображая, что они рыбы и катались, улегшись животами на скейтборды и делая вид, что плавают.

На этот раз с историей, изложенной в спектакле все понятно. До такой степени, что в пресс-релизе рассказывают сюжет, а в программке указывают имя драматурга, чего прежде не случалось. Драматург -  Сергей Коробков – худрук Театра Наций и автор пьес ко многим его постановкам. Известно, что сценарий сочинял он вместе с Жолдаком, а диалоги писал сам, едва поспевая фиксировать то, говорили актеры на репетициях.

Итак: «действие «Федры» перенесено в послевоенную Россию, в санаторий для советской элиты «Золотой колос», куда приезжает на лечение жена крупного военачальника, страдающая навязчивой идеей. Ей кажется, что она Федра и окружающие предстают для нее героями античной трагедии».

Еще до начала спектакля на большом экране над сценой мы видим белых мышей, бегающих в коробке-домике. Потом этот домик окажется на сцене, а на экране нам покажут, как к телу мышки подведены провода и ее трясет электрическим током. Когда в сюжете доктор будет рассказывать, что «Федру» лечат токами, мы поймем, о чем речь. Потом тут еще будут яростно кромсать ножом живую рыбу – и это тоже отзовется в финале чередой убийств. Но мышек и рыбу Жолдаку не простят.

Все начнется с санатория – с прозрачных пластиковых стен, крикливого медперсонала в белом, душевнобольного мальчика, складывающего самолетики. Высокопоставленный Товарищ Павлов (Владимир Большов), привезя сюда свою жену Веру Ивановну (Мария Миронова), сразу объяснит, что у нее раздвоение и врачам следует почитать греческие мифы. Дальше раздвоение в виде «снов Веры Павловой» начнется и на сцене, и на экране, но зритель уже знает, как все это следует понимать.

Переходя с прозы Коробкова на высокий поэтический стиль (говорили, что в источниках пьесы и Еврипид, и Сенека, и Цветаева, и Сара Кейн, хоть опознать их мудрено), постоянно заплаканная Мария Миронова оказывается то Федрой, то Верой Павловной. Мускулистый студент РАТИ Евгений Ткачук – то Ипполитом, то больным Мальчиком, Михаил Янушкевич – то Доктором, то, как ни странно, Эноной, кормилицей и наперстницей Федры (вернее, он только произносит ее тексты, оставаясь мужчиной и даже насилуя безответную больную). Владимир Большов – то верным мужем Павловым (на экране он чистит картошку, смотрит телевизор и утешает детей, ноющих, когда же вернется мама), то Тезеем.

Когда все это происходит, и откуда взялся телевизор, лучше не спрашивать – для Жолдака такие мелочи никогда не имели значения, даже теперь, когда специально под него написана пьеса. И вот на экране Ипполит с приятелем Тераменом клеят двух дискотечных блондинок в черных кожаных шортиках, сажают их в роскошную машину и везут в санаторий, а там скачут под заводные танцевальные ритмы, крича что-то в микрофоны.

Но спектакль, где много текста (чего не было в последних постановках Жолдака, похожих на череду ослепительных картинок), не дает режиссеру окончательно разойтись. Его буйная витальность, за которую Жолдака так любили западные фестивали, усмирена и посажена в клетку – может, по продюсерскому повелению, а может, по собственному почину. Здесь он не может наколбасить чего-то роскошно-шокирующего, многозначительного и туманно отсылающего к классическому первоисточнику, как он это делал в спектаклях по Гольдони, Шекспиру или Тургеневу. Тут он тянет сюжет. И история про Федру оказывается не трагедией рока, а душераздирающей мелодрамой (к этому жанру тяготеет драматург Коробков). Нет речи о роковой страсти мачехи, отвергнутой непорочным юношей. Тут есть путаная история взаимной любви, закончившейся плохо. И вот полуголый Ипполит, без конца обливаясь водой из душа и размахивая стойкой от микрофона, как на рок-концерте, кричит, как он любит Федру. А Федра, схватив гитару, вторит ему под звуки орущего стадиона. Вот оба они на сцене и на гламурно-изысканном черно-белом видео, курят под музыку. Их разделяет и подчеркивает их силуэты яркая черта лампы дневного света. Жолдак как никто умеет строить красивые картинки.

Вот сны Веры Павловой: глядящее из-под воды лицо утонувшего Ипполита. А вот, оправдывая ее предчувствия, Тезей прямо в бассейне закалывает ножом своего сына (в мифе, если вы помните, Тезей никого не убивал, а наслал на Ипполита кару богов). История двоится, мелодраматизм накручивается: обуреваемый ревностью «реальный» товарищ Павлов гоняется по всей больнице за больным мальчиком, и решетит его ножом уже где-то в коридорах, снятый на видео. А потом настает черед отмщения (которого, понятно, в мифе не было): на экране Федра-Вера, надев проститутский черный парик и мини, выходит ночную Пушкинскую площадь ловить машину и Павлов-Тезей в золотой иномарке везет ее в Театр Наций. А там уже они выходят на сцену и, на расстеленном покрывале, мстительница сначала ослепляет убийцу все тем же ножом, превращая его на время в Эдипа. А потом убивает. Но, наверное, и это тоже было во сне – в финале спектакля Доктор объявляет, что «третьего дня Вера Ивановна Павлова, не приходя в сознание, умерла».

И длится все это три с половиной часа.



Источник: "Газета.ру", 12.05.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.