Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.04.2006 | Театр

Стул, помещик, баба

В «Мертвых душах» на сцене МХТ режиссер-чужак взирает на Россию с изумлением, зрители с изумлением глядят на сцену

Давно не напускали такого туману. До самой премьеры Табакерка темнила, никто так и не знал, распределение ролей в «Похождении». Газетные анонсы в растерянности предлагали зрителям самим разложить пасьянс: известно, что поставлено по «Мертвым душам» и Чичикова будет играть Сергей Безруков, а дальше – Олег Табаков, Борис Плотников, Дмитрий Куличков… Кто - кого – догадайтесь сами. Действительно непонятно. Вот Табаков в молодости был совершеннейший Чичиков. Ноздрев тоже был его ролью. А сейчас?

Миндаугас Карбаускис, режиссер, считающийся самым вдумчивым и серьезным из сегодняшнего младшего поколения, карт не раскрывал, а в одном из допремьерных интервью говорил, что думает, будто «Мертвые души» «должен делать не русский человек, с другим менталитетом. Может, потому что это написано не в России, ведь взгляд Гоголя находится под влиянием другой культуры». Ясно было, что это станет важным для спектакля литовца: взгляд чужака на Россию.

Так и случилось. Взгляд, лишенный сентиментальности, но полный холодноватого изумления. И непонимания.

По авансцене идет дорога глубокой раскисшей грязи – «почва была глиниста и цепка необыкновенно», - писал Гоголь. Вдоль нее рядком выставлены валенки с калошами – выходя на дорогу, все надевают их прямо на обувь и дальше нелепо ковыляют, с громким чавканьем вытаскивая ноги из грязи. Спектакль начинается с того, что родители провожают в школу малыша в огромном картузе. Из-за кулис он выходит уже Чичиковым - Безруковым, в том же картузе и сопровождении Селифана с Петрушкой. Дальше – коротенькая экспозиция, где герой узнает, что, оказывается, мертвые души тоже можно закладывать, и – вперед, по помещикам.

До премьеры говорили, что инсценировка «Мертвых душ» у Карбаускиса – булгаковская, та самая, которую он писал по заказу Художественного театра в начале 30-х. В программке этого уже не пишут, видимо потому, что от текста Булгакова остался один скелет: нет ни комментатора, выполнявшего в инсценировке роль автора, ни длинных обстоятельных разговоров, ни многочисленных городских чиновников и дам. Эта Россия какая-то совершенно пустая. Вот появился Чичиков рядом с загораживавшей всю сцену огромной ободранной стеной, вошел в дверь, стена отодвинулась, а там – ступенька вверх и все те же лысые стены, наружу рейками, в кляксах старой шпатлевки и обрывках обоев (художник – Сергей Бархин).

Это дом очередного помещика. А вот и сам он, вместе с женой или служанкой. Вещей, кроме стола и стула нет. Короткий разговор о мертвых душах. Отъезжает следующая стена, шаг на ступеньку вверх: тот же стол и стул, те же стены, другой помещик с бабой. Снова о душах. Поехала третья стена. Шаг в глубину и вверх: стены, стол, стул, помещик, баба.

Манилова играет завитый бараном молодой Алексей Усольцев. Он курит трубку и подолгу, взасос целует жену. Собакевич – высокий и худой Борис Плотников, которого те, кто играл в угадалки, прочили на Плюшкина.  Ничего того, что мы привыкли думать про этого вырубленного топором грубияна, нет. Собакевич – просто брюзга и зануда. Плюшкин – Табаков. Неожиданно (для героя, а не для Табакова) витальный, сентиментальный и смешливый. Расчувствовавшись, поет жестокий романс. Вспомнив дочь, умиляется: «Приехала с двумя малютками, они ручонки тянут: деда, деда!». Ничего этого, конечно, у Булгакова не было. Ноздрев – Дмитрий Куличков. Он все время сует голову в шайку с водой. Коробочка – Ольга Блок-Миримская. 

Спектакль совсем короткий – он идет всего два часа без антракта, но ощущение, что тянется бесконечно. Из него будто выкачан воздух, и актеры в этой пустоте плавают растерянно и медленно, как в невесомости, не имея за что ухватиться, опереться. Разве что Чичиков - Безруков, который все время пытается как-то их убыстрить, ходит ходуном: семенит, подсигивает, сучит ногами-руками, и на всякий его прыжок откуда-то с галерки раздается одинокий смех кого-то из поклонниц телезвезды.

Но вообще-то смеяться в этом спектакле не над чем (если не говорить о Табакове, который, как всегда, по-свойски обживает любой, даже самый холодный режиссерский рисунок). История получается странная и тягостная, безо всякого развития, если не считать развития декораций: вот бежал-бежал Чичиков, торопливо окучивая по дороге помещиков, куда-то вперед и вверх, будто к какой-то высокой цели. А там открылись последние, центральные двери и мы увидели в луче света три настоящие лошадиные головы. Они фыркали и ели из ведер овес. Это была та самая Птица-тройка, символ России. Тут Чичиков, наконец, успокоился и сел.

А  потом стены стали снова потихоньку закрываться: проболталась Коробочка о мертвых душах, нафантазировала Дама о том, что Чичиков хочет увезти губернаторскую дочку, пьяный Ноздрев сообщил, что герой – фальшивомонетчик, шпион и Наполеон, тихо умер со страху прокурор. Но никакого ареста, попытки откупиться и вообще гоголевского разрешения этой истории не было. Задвинулась последняя стена, тут Чичиков на авансцене сел, пересчитал деньги, как Хлестаков, оставляющий уездный город, да и уснул, как сидел, за столом. Тогда снова вышел из-за кулис малыш в картузе и с портфелем, стена отодвинулась и там мы увидели весь путь Чичикова - всю лестницу, сплошь усеянную спящими героями, а в глубине наверху – три лошадиные головы.

Может, всю эту историю придумал в школе ребенок? или Чичикову вдруг приснилось детство? Зал замер в недоумении.

Я, признаться, давно не видела такого мучительно невнятного спектакля, как эта постановка Карбаускиса. Спектаклей глупых, бессмысленных, халтурных – сколько угодно, не было такого, как этот, где видно, что режиссер, имеет мысль, но, будто косноязычный человек, никак не может ее высказать: заикается, показывает жестами, багровеет, страдает… А с ним страдаем все мы, в отчаяньи пытаясь догадаться, что он имеет в виду: грязная Россия? спящая? бездельная? Огромные ли ее пустые пространства его пугают?  Бог знает, что видится  в ней человеку, специально подчеркивающему, что у него другой менталитет.



Источник: "Газета.ру", 8.04.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.