Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.04.2006 | Книги / Религия

Переход в другое измерение

О «Дневниках» протопресвитера Александра Шмемана

В издательстве «Русский путь» вышли «Дневники» протопресвитера Александра Шмемана, клирика Православной церкви в Америке, проповедника и богослова, в течение 20 лет декана Свято-Владимирской духовной академии в Нью-Йорке, превратившейся под его руководством в одну из лучших богословских школ православного мира.

В советские годы имя Шмемана в России знали немногие:

работники патриархии, участвовавшие в переговорах о предоставлении Русской митрополии в Америке статуса автокефальной церкви, слушатели радио «Свобода», где он на протяжении ряда лет еженедельно читал проповеди (причем фамилия его ни разу не называлась), да сбитые в тайные кружки православные «диссиденты», которые на свой страх и риск даже переводили его книги на русский язык. Одну из первых, «За жизнь мира», перевели еще в начале 70-х, и она ходила в списках по рукам, а отец Александр правил попавший к нему экземпляр, изумляясь и радуясь, как теперь видно из дневников, что его «кто-то читал там».

Потом, когда с началом Перестройки в России появились книги парижского издательства ИМКА-Пресс, среди них можно было обнаружить и работы протопресвитера —

и вот теперь толстенный том «Дневников», охватывающих период с 1973 по 1983 год, последнее десятилетие жизни священника.

«Открываю эту тетрадь буквально как зеркало — чтобы убедиться, что я еще есть», — пишет человек, измотанный административной текучкой, задерганный бесконечными просьбами «совета» и «духовного общения», вынужденный выступать на многочисленных конференциях, отвечать на пачки писем, писать лекции для семинарии, «скрипты» для радио и — урывками — «свое», то, что чувствует и думает, что считает делом жизни.

Тезисно это самое «свое», сердцевина богословия Александра Шмемана, разбросано по всему дневнику.

Одно из главных направлений мысли о. Александра — критика «исторического православия», тупиковых, на его взгляд, явлений, в которых многие ошибочно видят «саму сущность православия».

В первую очередь, это «какое-то «бабье» благочестие, пропитанное «умилением» и «суеверием» и потому абсолютно непромокаемое никакой культуре». То есть редукция веры к отдельным, и не всегда самым важным, ее составляющим, например, к поклонению святым или к участию в «красивой службе». По мысли автора, это ведет к потере православием и, шире, христианством своей эсхатологической сути — одновременной направленности на здесь и сейчас и на «Царство будущего века», когда знание и опыт второго целиком зависят от первого. А уже это, в свою очередь, ведет к подмене православия различными идолами, чаще всего — национализмом «в его худшей языческой (кровной) и якобинской (государственно-авторитарной негативной) сущности».

При этом историческое православие начисто лишено самокритики, оно «пронизано комплексом самоутверждения, гипертрофией какого-то внутреннего «триумфализма», с горечью пишет о. Александр.

Трагизм православной истории видят всегда в торжестве внешнего зла: турецкого ига, измены интеллигенции, большевизма. И «никогда — во «внутри». И пока это так, никакое возрождение православия, считает богослов, невозможно.

В дневниках Шмемана подняты столь насущные для православной церкви проблемы, что по инициативе ответственного редактора газеты «Церковный вестник» Сергея Чапнина в Издательском совете РПЦ на прошлой неделе даже состоялась дискуссия, посвященная выходу тома. В разговоре приняли участие ректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ) протоиерей Владимир Воробьев, церковный историк, преподаватель Санкт-Петербургской духовной академии протоиерей Георгий Митрофанов, главный редактор радиостанции «Град Петров» (Санкт-Петербург) протоиерей Александр Степанов и сотрудник Патриаршего центра духовного развития детей и молодежи при Даниловом монастыре игумен Петр (Мещеринов). Сергей Чапнин и прот. Георгий Митрофанов предложили попытаться разглядеть в размышлениях православного богослова «положительную программу» действий, отметив, что восприятие этой книги может стать своеобразным «тестом» для нашей церковной жизни – тестом на способность к духовному творчеству. Впрочем, все сошлись на том, что разнообразие поставленных Шмеманом вопросов столь велико и подняты они «в такой кричащей остроте», что требуют дальнейшего обсуждения в самых широких церковно-общественных кругах.

Не нужно, однако, думать, что о. Александр видел недостатки только «исторического православия». Западному христианству от него доставалось не меньше — в основном за «какое-то коренное, так сказать «безвыходное», благополучие… лучше сказать — неисправимую «буржуазность»…»

«Запад решил, что христианство призывает к борьбе с бедностью, то есть к замене ее хотя бы относительным «богатством» или хотя бы «экономическим равенством» и т.д. И на это уходят все силы души…» Проверка исторических форм христианства — даже не столько в Церкви, считает богослов, сколько в культуре. «Культура и есть тот мир… который христианство судит, обличает и, в пределе, преображает». Между тем,

христианство очевидным образом «проиграло» культуру: что оно в современном мире, как не «уголок», куда заглядывает все меньше и меньше людей? Вся история конца XIX и всего XX столетия — история взрывов, поляризаций, войн, восстаний, тупиков — свидетельствует о том, что почти никто не рассматривал христианство как возможный выход из всех этих тупиков.

Христианство «проиграло» культуру в огромной степени из-за того, не раз повторяет Шмеман, что людям, ждущим веры, Церковь предлагает «религию». Ходите в храм, причащайтесь, «стройте» приход, участвуйте в церковной жизни, призывают священники. «Но в том-то ведь и дело, что никакой своей жизни у Церкви нет, а если и есть, то довольно призрачная», — убежден о. Александр. Центр церковной жизни — Христос, опыт Царства Божия, и вопрос, сможет или не сможет церковь вернуть в свою жизнь эсхатологическое измерение, вот эту самую радость о Христе, есть вопрос ее выживания. «Где, как, когда извратилась, замутилась эта «тональность» христианства, — задается вопросом богослов, — или, лучше сказать, где, как и почему стали христиане «глохнуть» к ней? Как, когда и почему вместо того, чтобы отпускать измученных на свободу, Церковь стала садистически их запугивать и стращать?»

Сам он далек от какого бы то ни было религиозного ригоризма и чрезвычайно свободен во всех своих оценках. Возможно, именно так и должен вести себя человек цельного христианского мировоззрения, объемлющего все стороны жизни, каковым, несомненно, был о. Александр.

Несмотря на всю свою критику исторической Церкви, он никогда не сомневался в том, что полнота истины — в православии. Ибо «в нем не предано ни одно из основных «измерений» творения: ни мир (космос), ни человек в его единственности (антропология), ни история, ни эсхатология. Все сходится в целом, но так, что не повреждена ни одна из частей».

До самых последних дней он питал к жизни неослабевающий интерес. Он пристально следил за политическими событиями во всем мире, ругмя ругал Запад за гедонизм, за фарисейство, за отождествление свободы с наживой, за левизну, за полное отсутствие идеала, мечты. Но никогда не обольщался «преображением земли в небо». «В истории, на земле возможно только культурное «возделывание», — писал он. — Условие культуры — свобода, терпимость, принципиальный «плюрализм», моральная чистоплотность, «уважение к личности». И еще: «В мире все лично, сам принцип коллективного дьявольский».

Он необычайно много читал, на разных языках, и очень подробно, с цитатами, излагал свое мнение о прочитанном. Дневники и были заведены отчасти для того, чтобы «сохранить в себе все, не дать себе сузиться до чего-то одного: «декан Св.-Владимирской духовной академии», «литургист» и т.д.». Он постоянно перечитывал русскую классику, его размышления о Пушкине, Гоголе, Толстом, Набокове, о котором он собирался написать большую работу, поражают глубиной и филологической хваткой. Он встречался с перебирающимися на Запад диссидентами, эмигрантами «третьей волны», представителями Русской православной церкви, о которых оставил меткие характеристики, близко дружил с Солженицыным — многие страницы дневника посвящены разбору его взглядов, его «великой роли» и его «ошибкам».

Записи Шмемана придают нашей «советской» жизни 70-80-х годов новый объем и новые краски, позволяют на многое взглянуть иначе, даже на сотрудников Отдела внешних церковных связей РПЦ: еще бодрого в те времена о. Виталия Борового — теперь легендарного старца, чья книга "Быть свидетелями Христа" тоже только что вышла в свет; или совсем молодого (29 лет!) о. Кирилла — теперь известного всем митрополита Смоленского и Калининградского.

Отец Александр живо переживал многие события, которые для нас, в те глухие годы, оставались непроницаемыми. Так этот человек, строго говоря, никогда не бывавший в России — он родился в 1921 году в Ревеле и ребенком был увезен родителями в эмиграцию, — возвращает нас, как это ни парадоксально, к самим себе.



Источник: "Ежедневный Журнал", 03.04.06,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
22.11.2021
Книги

Они пережили первую атомную бомбу

Хроника атомной трагедии, единственная статья, полностью занявшая номер журнала The New Yorker, один из самых влиятельных лонгридов всех времен, — все это «Хиросима» Джона Херси. Легендарный материал 1946 года никогда не издавали на русском полностью, существовали только разрозненные публикации в советских газетах. К 75-летию трагедии издательство Individuum опубликовало первый полный перевод этой журналистской работы.

Стенгазета
27.10.2021
Книги

Аутсайдеры выводят из изоляции

Эдгар Варез бросал парижскую консерваторию, спасаясь от «академической глупости и порока интеллектуализма», а 27-летний Роберто Герхард переезжал из города в город, следуя за своим учителем Шёнбергом. Жан Барраке был интеллектуалом-философом, алкоголиком и возлюбленным Мишеля Фуко, а Джачинто Шельси, граф Д’Айяла Вальва – затворником, запрещавшим фотографировать себя и нанимавшим секретарей, которые записывали ноты его сочинений.