В детстве, когда я читал, допустим, "Хижину дяди Тома", мне было стыдно, что я белокожий. Точно так же, как в эти дни мне стыдно, что я не гей. Быть "как все" практически никогда не казалось мне сколько-нибудь заманчивым. А уж скорее постыдным.

В годы советского детства я и мои сверстники, конечно же, любили слово "революция". Как, впрочем, и саму революцию, данную нам, в отличие от поколения наших родителей, в готовых литературных, кинематографических или скульптурно-живописных образах.

В России, надо отметить, никакого Дня сурка нет, а есть приходящийся именно на 2 февраля день Ефимия Зимнего. И приметы у нас ровно противоположные: если на Ефимия метель – и на масленице метель будет, а если в полдень солнце – то жди раннюю весну.

Cмысл штрафных санкций, предусмотренных за употребление заветных слов и выражений, прежде всего в том, что таким образом значительная и очень важная часть национального словарного запаса автоматически приравнивается к предметам роскоши.

Та индульгенция, которую мы все так или иначе ощущаем и с радостью применяем к себе, - довольно тухлая индульгенция. Я имею в виду, что мы все тут говорим, пишем, мыслим и действуем на очень уж выгодном для нас фоне.

Так Григорий Ревзин, накануне того дня, когда его избили, назвал тех, кто посмел наехать с критикой на Владимира Познера за дружбу с Абрамовичем, Мильнером, Швидлером, Юмашевым, Дьяченко и прочими элитными обитателями известных пляжей