Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

19.04.2017 | Общество / Театр

Власть Диких

О том, почему пьеса Островского «Гроза» вновь стала актуальной

"Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что честным трудом никогда не заработать нам больше насущного хлеба» — это говорит Кулигин, персонаж пьесы Островского «Гроза», произведения из школьной программы, неожиданно ставшего чрезвычайно популярным в современном театре.

В театрах так бывает — как эпидемией вдруг пойдет какая-то классическая пьеса по сценам страны, везде ее начинают ставить, интерпретировать, растолковывать и обсуждать.
С Островским так давно не было. Этот прекрасный русский драматург долгое время был почти забыт современным театром, но, кажется, его времена вернулись. Островский востребован, а «Гроза», о которой несколько поколений без содрогания и вспомнить не могли, измученные хрестоматийным мемом «про луч света в темном царстве», оказалась актуальнейшим произведением.

Только что состоялась премьера «Грозы» в московском Театре Наций, где ее поставил режиссер Марчелли, под песню Шнурова «Рыба моей мечты» с Юлией Пересильд в главной роли — современный, жесткий, эротический спектакль. Пару дней назад на фестивале «Золотая маска» показали невероятной красоты «Грозу» БДТ, главный режиссер которого Андрей Могучий вместе с композитором Александром Маноцковым и художником Верой Мартыновой представили пьесу в виде старинной оперы, где персонажи, одетые в стиле палехских росписей, разыгрывают историю про живых и мертвых.

Очень разные «Грозы» идут в Театре Вахтангова, ее ставят в Воронеже, в Краснодаре, Первоуральске… Что же в этой пьесе оказалось так сродни сегодняшнему общественному настроению?

Островский написал «Грозу» в 1859 году, накануне важнейшей крестьянской реформы, отмены крепостного права. Передовая часть общества так давно ждала изменений, что и пьесу о том, как тихая, но страстная купеческая жена полюбила, изменила, за измену покаялась и в Волгу бросилась, расценили как пьесу почти революционную, протестную, двигающую дремучий русский мир в сторону обновления и прогресса.

Особенно преуспел в этом критик Николай Добролюбов, написавший в 1860 году огромную и очень эмоциональную статью «Луч света в темном царстве», продолжившую его первый, очень важный для Островского отзыв.

Жизнь в темном городе Калинове устроена прочно и на века. Вот купец Дикой, про которого мы со школы знаем, что он самодур, беседует с Кулигиным — местным интеллигентом, механиком, мечтающим об общественном благе. Кулигин просит у купца немного денег на украшение города, на громоотводы, Дикой с бранью отказывает, обзывая просителя и вором и мошенником, а на кроткое его возмущение отвечает: «Отчет, что ли, я стану тебе давать! Я и поважней тебя никому отчета не даю. Хочу так думать о тебе, так и думаю. Для других ты честный человек, а я думаю, что ты разбойник, вот и все. Хотелось тебе это слышать от меня? Так вот слушай! Говорю, что разбойник, и конец! Что ж ты, судиться, что ли, со мной будешь?»
Слово «самодур», прилипшее к Дикому, кажется нам сейчас смешным и архаичным, в то время как суть дела вовсе не перестала быть актуальной.

Что видели современники в поведении «отцов города» — «произвол с одной стороны и недостаток сознания прав своей личности с другой», об этом писал Добролюбов, отмечая, что «требования права, законности, уважения к человеку — вот что слышится каждому внимательному читателю из глубины этого безобразия».
Пьеса «Гроза», если прочесть ее внимательно, — это пьеса о достоинстве, о праве личности на уважение в мире, где сама постановка этого вопроса кажется посягательством на скрепы и устои. Ибо скрепы эти держатся не на законе и не праве, а на насилии и презрении к тем, кто слабее. «Возьмите историю, вспомните свою жизнь, оглянитесь вокруг себя — вы везде найдете оправдание наших слов», — обращается Добролюбов к читателям, в том числе и к тем, кто сегодня возьмется за «Грозу».

Не был Островский ни славянофилом, ни западником, не был политиком, не был публицистом, не написал ни одного манифеста. Но жизнь он слышал всем существом поэта.

В городе Калинове царит благолепие и порядок — не то что вокруг, в других местах, о которых жителям Калинова, задолго до появления телевизионной пропаганды, рассказывает странница Феклуша, не жалеющая красок о неправедности и дьявольских обольщениях в больших городах. И понятно, пишет Добролюбов, что «простой инстинкт самосохранения должен заставить ее не сказать хорошего слова о том, что в других землях делается». Потому что слушателям ее хочется считать, что в других местах куда хуже и страшней, чем в их отечестве.
«Вы можете сообщить калиновским жителям некоторые географические знания; но не касайтесь того, что земля на трех китах стоит и что в Иерусалиме есть пуп земли, — этого они вам не уступят», — сокрушается Добролюбов в 1860 году, но и в 2017-м, по недавним данным ВЦИОМ, четверть россиян верят, что Солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот.

«Отсутствие всякого закона, всякой логики — вот закон и логика этой жизни. — Обратимся снова к тексту Добролюбова. — Это не анархия, но нечто еще гораздо худшее (хотя воображение образованного европейца и не умеет представить себе ничего хуже анархии). В анархии так уж и нет никакого начала: никто никому не указ, всякий на приказание другого может отвечать, что я, мол, тебя знать не хочу, и, таким образом, все озорничают и ни в чем согласиться не могут. Положение общества, подверженного такой анархии (если только она возможна), действительно ужасно. Но вообразите, что это самое анархическое общество разделилось на две части: одна оставила за собою право озорничать и не знать никакого закона, а другая принуждена признавать законом всякую претензию первой и безропотно сносить все ее капризы, все безобразия... Не правда ли, что это было бы еще ужаснее?»

Сегодня нас снова пугают анархией и нестабильностью, приводя в пример ту же Украину, где все люди якобы с песьими головами и правят ею депутаты неправедные, но сложившийся у нас порядок разве не напоминает тот самый ужас Добролюбова, при котором у одних есть право не признавать над собой никакого закона, а у других есть только обязанность молча сносить все безобразия?

В городе Калинове есть один способ выжить — все его жители отлично им владеют: нужно просто делать что хочешь, потихоньку, не вылезая и не обнаруживая себя.

Главный навык — ложь, Варвара учит Катерину: «У нас на этом весь дом держится. И я не обманщица была, да выучилась, когда нужно стало». Покориться нужно для виду, а потихоньку можно делать то, что хочешь, а то «загрызут», вот закон этой жизни.

Тем, кто понимает всю невыносимость и унизительность этих правил, жить тошно, но сделать они ничего не могут, потому что против лома нет приема, общее чувство несправедливости и призывы к законности и морали не помогают.

«Человек, только логически понимающий нелепость самодурства Диких и Кабановых, ничего не сделает против них уже потому, что пред ними всякая логика исчезает, — пишет Добролюбов, — не убедите вы Дикого поступать разумнее, да не убедите и его домашних — не слушать его прихотей: приколотит он их всех, да и только, — что с этим делать будешь?»
Увы. Логика, убеждения, идеи имеют мало влияния там, где управляет произвол.

Чем можно пронять Дикого, который объявляет: «Хочу считать тебя мошенником, так и считаю; и дела мне нет до того, что ты честный человек, и отчета никому не даю, почему так думаю». Но разве сегодня власть не ведет себя с нами подобным образом? Разве нам не знаком такой стиль поведения в тех случаях, когда кто-то мешает власти проводить ее политику?

Однако в то время, когда Островский писал свою пьесу, общественное настроение не было безнадежным, впереди, как мы сейчас знаем, страну ждали перемены, к сожалению, не решившие основную проблему «отношений самодурства и безгласности», которые в пьесе Островского доведены «до самых трагических последствий». Но в воздухе тогда чувствовался свежий ветер, озон. «Гроза», пишет Добролюбов, производит впечатление менее тяжкое и грустное, нежели другие пьесы Островского»… В ней «есть даже что-то освежающее».

Хуже всего на человека действует «нравственное растление», оно «действует на нас тяжелее всякого, самого трагического, происшествия», считает Добролюбов. Именно ощущение, что сопротивление невозможно, приводит Тихона к алкоголизму, а Бориса — к безропотному отчаянию, они сочувствуют героине, понимают ее тяжелое положение и свое бессилие, и «рады бы помочь, да нельзя», потому как слабый у них характер, воли нет, а главное — «для продолжения своего существования они должны служить тому же самому Дикому, от которого вместе с нами хотели бы избавиться».

Но не то Катерина — ее натура не выносит фальши и неправды, она необразованна, не борец и не воин, и уж точно нет в ней ничего бунтарского, она просто не выносит жизни во лжи. И раз уж нельзя жить без унижения, то лучше вообще не быть: «Эх, Варя, не знаешь ты моего характеру! Конечно, не дай бог этому случиться, а уж коли очень мне здесь опостынет, так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь».
Вот тут работает та самая простая мораль, которая и делает пьесу «освежающей». Инстинкт достоинства. Подлинной ценности свободы человека, не признающего власти обмана, не согласного жить в лицемерии и вранье. Торжества «естественных стремлений человеческой природы», которых «уничтожить нельзя. Можно их наклонять в сторону, давить, сжимать, но все это только до известной степени».

Конечно, можно признать, что все это наивная трактовка прогрессистов девятнадцатого века, что Островский глубже, что в его героине нет и не было никакого протеста, а пьеса вовсе не утверждает ценности личной свободы за их полным отсутствием, а лишь показывает непосредственно «поэзию народной жизни», как писал другой критик «Грозы» — Аполлон Григорьев. Для него речь в «Грозе» идет об экзистенциальных проблемах, о том, что «мы просим ответа на страшные вопросы у нашей мало ясной нам жизни; ведь мы не виноваты ни в том, что вопросы эти страшны, ни в том, что жизнь наша, эта жизнь, нас окружающая, нам мало ясна с незапамятных времен». Григорьев предлагает видеть в «Грозе» то «горькое и трагическое», что лежит в основе русской жизни.

Сегодня каждый театр трактует Островского по-своему, предлагая разные жанры и разные подходы, но что-то, видимо, заставляет и режиссеров, и зрителей обращаться к этой классической пьесе с ее цельной и честной героиней, которая и хотела бы смириться с судьбой, да не смогла.

Сохранить

Источник: "Газета.ру", 05.04.2017 ,








Рекомендованные материалы



Блеск и нищета российской дипломатии

Это сущие цветочки по сравнению с прозвучавшими заявлениями о том, что Москве еще предстоит решить историческую проблему и объединить разделенный русский народ. Тот, кто произносил это, или не знал, или не смущался тем, что практически дословно цитирует Гитлера. Другой участник дискуссии вполне всерьез говорил, что России следует задуматься, какую политику проводить на территориях, которые будут присоединены в будущем.


Очередь за очередью…

Советский человек должен стоять в очереди. Потому что очередь — это самая устойчивая, самая несокрушимая модель общественного устройства. Потому что новые граждане первого в мире социалистического государства, в одночасье лишенные привычного и рутинного церковного «стояния», все равно должны были где-то «отстоять службу». Так что в феномене «очереди» можно усмотреть также и квазилитургическую составляющую.