Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

27.07.2016 | Общество

Потеря сознания

О том, чего все боятся, но мало кто сможет избежать

Увидела ее случайно, между кустов жасмина, она стояла на террасе в свитере и памперсах, заметив меня, улыбнулась и радостно замахала рукой, приветствуя. Интересно, за кого она меня приняла?

Года три назад я встречалась с ней на прогулках, иногда мы останавливались, немного разговаривали. Обычные дачные беседы – погода, урожай, грибы-ягоды. Она и тогда была, как говорится, пожилая, но сейчас ведь понятие возраста сильно изменилось, это раньше было: «ой, уже за восемьдесят», а сейчас стало — «всего восемьдесят».
Теперь глубокая старость — то, что у нас называют возраст дожития — официально начинается с девяноста, а пенсионный возраст грозит отодвинуться аж к семидесяти пяти. Люди и раньше порой достигали сильно преклонных лет, но теперь это случается все чаще и из удивительного феномена становится обычным явлением. Так что моя соседка, которой не было восьмидесяти, казалась нам вполне бодрой. Даже излишне бодрой – это она обычно звонила в милицию, чтобы пожаловаться на шум, песни, поездки на скутерах мимо ее забора.

Но три года назад ее однажды утром нашли спящей в соседней деревне под кустом. С тех пор она перестала узнавать близких, почти не разговаривает, плачет или молчит, перестала самостоятельно есть и ходить в туалет. Диагноз – сенильная, то есть старческая, деменция. Сын договорился с женой нашего сторожа, та три раза в день заходит, меняет памперсы, белье, кормит. Жалуется мне, что Наташа – «очень тяжелая», что сама она не может ничего делать, бродит из угла в угол целыми днями одна в пустом доме, рвет бумажки, никого не помнит, сын приезжает раз в месяц, а осенью увозит ее в Москву.

В доме напротив — тоже деменция. Женщине 86 лет, ее сознание медленно сворачивается. Пока она еще вполне способна любезно поздороваться, даже ответить впопад на простое замечание, но раз в несколько дней она собирает вещи, что попадется под руку, расческу, томик Шопенгауэра, сует кусок булки в наволочку, улучает момент, когда вокруг не никого нет, и уходит «домой». Хорошо, что в деревне всех все знают, ее находят и звонят родным: забирайте.

Однажды зимой я ее встретила в морозный солнечный день, было минус тридцать, она шла по улице в тапочках и домашней кофте – а что, солнышко же светит. Живут с ней ее взрослые дети, и я вижу, что тяжелее всего для них не необходимость ухаживать — мыть, одевать, кормить, – а сознание того, что с мамой невозможно ни о чем договориться, что она не может объяснить, почему плачет, чем расстроена, что ее тревожит, почему она, как канарейка в клетке, бьется о входную дверь, куда бежит.

Место ли у нас такое особое, но подальше на нашей улице есть еще два случая деменции у родных – одна женщина умерла довольно быстро, вторая совсем недавно и внезапно потеряла способность соображать. Четыре человека для совсем небольшой выборки – это не слишком ли много?

В России зарегистрированных случаев деменции, по официальным данным, всего каких-то 1,8 млн, но, согласно опросам, каждый пятый россиянин сталкивался с этой болезнью у знакомых или у родственников. Статистика не все замечает, специалисты утверждают, что в России большинство случаев приобретенного старческого слабоумия (это другое название для деменции) просто не диагностируются.

Что происходит, когда мозг постепенно разрушается? Человек двигается, руки-ноги шевелятся, он видит, слышит, чувствует, но уже не может не только сообщить о своих чувствах, но и осознать, что именно его тревожит. А его тревожит – потому что мозг не отключен, он получает сигналы, но в нем нарушены связи. Какие-то импульсы проходят, но они не связаны в цельную картину.
Больные деменцией – это не счастливые и безмятежные люди, им страшно, беспокойно, их обуревают подозрения, у них часто возникает необходимость куда-то бежать, что-то искать, они рыдают, бьются головой о стену, они заперты в клетке своего поврежденного мозга.

Самое тяжелое – это агрессия, некоторые видят в домашних врагов, кидаются в них предметами, по ночам кричат, каждый может дорисовать этот ад самостоятельно.

Каковы признаки начинающейся деменции – а эта болезнь очень долго развивается, ведь «начальные стадии наступающего слабоумия уловить практически невозможно», и процесс может растянуться на 10–15 лет? Цитирую по справочнику: забывчивость, «ослабление умственных способностей», «затруднения при простых интеллектуальных действиях», «человеку все труднее изменить устоявшийся взгляд на события, у него развивается консерватизм», деменция приводит и к «нарушению моральных норм поведения (больные деменцией теряют чувство стыда, понятие о долге, у них нивелируются духовные ценности и жизненные интересы)».

Тут у меня возникает очень большой соблазн свернуть в сторону социального обличения: дескать, не потому ли наши общественные интересы имеют такую слабую защиту, что весьма серьезная доля граждан просто находится в разной степени стадии сенильной деменции, которая, говорят исследователи, с некоторых пор сильно помолодела. Но тут уж не до шуток.

Мир стареет. Даже в нашей стране, не являющейся лидером в области здравоохранения, люди стали жить дольше, а рожать меньше. А чем старше человек, тем больше риск деменции, при этом лечить ее, предупреждать, заниматься профилактикой у нас практически не умеют. Когда старшие родственники в деменции, те, что за ними ухаживают, тоже, как правило, уже люди не молодые, постепенно сами становятся потенциальными пациентами. Человек с явно выраженной деменцией может жить очень долго, в среднем около шести-семи, но бывает, что и до 20 лет.
Радость от того, что родители дожили до преклонного возраста, у детей все чаще сменяется беспокойством о том, что с этим делать.

Проблема в том, что в России вообще никто этого не представляет. Нет ни одной государственной программы. Ни одной. Никаких хосписов для больных деменцией у нас не существует. Более того, в российской ментальности есть представление о том, что уход за родителями – естественное дело для детей. Но, как сказано в одном из немногих профессиональных психологических пособий для родственников по уходу за больными деменцией: «в нашей культуре жертвенность традиционно приравнивалась к святости, и поэтому многим выросшим детям свойственно брать на себя и на свою неподготовленную семью всю тяжесть миссии ухода за больным или умирающим родственником. Это — дорога в формирование синдрома эмоционального выгорания».

Пособие лукавит: «свойственно брать на себя» не только из-за стремления к святости или национальных традиций, но и потому, что никаких других реальных способов помочь дементному больному нет.

Советы по уходу – вот, собственно, все, что сегодня предлагается родственникам миллионов своих граждан.

Врачи и энтузиасты в 2012 году сделали сайт, где можно посоветоваться с врачом или – что в иных случаях даже полезней – с родственниками, прошедшими большую школу жизни с родителями в деменции. Там есть форум, читая который можно сойти с ума от жалости к «эмоционально выгорающим родственникам», жалующимся друг другу на одни и те же общие беды.
К сожалению, неврологи-геронтологи у нас огромная редкость, в большинстве регионов и простых неврологов почти нет, даже и в Москве стариков сразу отправляют к психиатрам, которые пожимают плечами и предлагают галоперидол — мол, лечить невозможно, беречь уже нечего, остается глушить сознание большими дозами простейших препаратов, поскольку более современные — страшно дорогие.

Добросовестные и мягкосердечные загоняют себя в угол, жестокие и себялюбивые предоставляют старикам выживать самим, запирают в квартире, отправляясь на работу, оставляют одних, провоцируя несчастные случаи.

Что чувствуют при этом старики – страшно себе представить. Но жить с потерявшим рассудок родственником по-настоящему мучительно, а ведь миллионы людей существуют годами в маленьких квартирах, стиснув зубы, бесконечно стирая белье, убирая сломанные вещи, в аду своих чувств, где вина смешана с любовью, а раздражение с жалостью.

Изо дня в день они слушают оскорбления, угрозы или тихие стоны, не спят ночами, не уезжают в отпуск, и им никто не помогает. Уход, ласка, терпеливая, нежная, постоянная забота – вот что нужно такому больному, но круглосуточный квалифицированный уход могут обеспечить единицы. В больницы таких не кладут, их и раньше-то не особо брали, а теперь, после сокращения стационаров в бюджетных клиниках, совсем перестали.

Нанимать сиделок – а для таких больных нужны специально обученные люди — очень дорого, большинству не по карману.

В государственных домах для престарелых огромные очереди, но такому человеку нужен не обычный пансионат, а психоневрологический интернат, куда далеко не каждый человек отдаст свою мать или отца.

Частные дома с отделениями для дементных пациентов существуют, но они стоят дорого. Тут есть отдельная тема: открыть частный дом для стариков в наших условиях чудовищно сложно, никакой социальной поддержки для такого бизнеса в стране нет, одна арендная плата за помещение способна поднять цены до заоблачных. Более дешевые дома, где пациенты проживают в палатах по шесть человек, просто опасны, сколько уже известно историй про недобросовестных владельцев, экономящих на пациентах, не способных разумно оценивать окружающий мир.

Где-то в далеком западном мире пытаются решить эту проблему разными способами, они в общем известны. Пансионаты для стариков, группы временного содержания, есть даже специальные поселения для стариков с деменцией различного происхождения. Есть социальные программы, обученный персонал. Конечно, это не снимает проблему, но делает ее более выносимой.
У нас эта тема непопулярна. У нас не только о гуманности к старикам, у нас и вопрос о выживании и выхаживании больных детей не казался ясным.

Но вот уже несколько лет и у нас собирают деньги на лечение детей, на операции больным онкологией, восстановление после несчастных случаев, иногда даже на подарки старикам в домах престарелых. Однако я не слышала о том, чтобы кто-то беспокоился о больных деменцией и их родственниках. Перед этим горем каждый остается одиноким и беспомощным. На форумах самым действенным способом помощи называют обращение к Богу. Действительно, человеку только и остается, что молиться, причащаться и в храм ходить, кому-то помогает, конечно…

Мне скажут: ну что тут можно сделать? Разве мы и так не знаем, что живем в бедной стране с низким уровнем социальной защиты, что у нас проблем слишком много, а старость – известное дело, не радость, как-то человечество справляется, в конце концов, можно же и не доживать, уровень медицины в целом в России невысок, а к старикам в патриархальной деревне вообще не было принято врачей вызывать. К тому же у нас болезнь, особенно связанная со слабоумием, — частное дело, люди не только не требуют помощи, они и знакомым-то рассказать стесняются.
Так-то оно так, и я даже не буду напоминать, что степень гуманности общества как раз измеряется отношением к детям и старикам, потому что у нас общество гордится силой и боевым духом, а милосердие оставляет религиозному ведомству.

К тому же никому не хочется портить себе настроение соображениями, для решения которых просто нет никаких возможностей, денег, ресурсов, опыта. Но, как сказал один невролог, – если бы люди не умирали от болезней и доживали до ста лет, то деменцией страдали бы все до одного. Нам придется решать этот вопрос, хотим мы этого или нет.

Кажется, мир все-таки меняется в сторону сочувствия больным и слабым. Для некоторых это свидетельство скорого краха такого общества, поскольку, как известно, выживают сильнейшие. Для других — если общество способно стать милосердным, если помощь слабым становится его приоритетом, значит, добро побеждает, а мир не безнадежен. И в общем-то мы всегда можем выбирать. В этом и смысл.

45



Источник: "Газета.ру", 24.07.2016,








Рекомендованные материалы



Блеск и нищета российской дипломатии

Это сущие цветочки по сравнению с прозвучавшими заявлениями о том, что Москве еще предстоит решить историческую проблему и объединить разделенный русский народ. Тот, кто произносил это, или не знал, или не смущался тем, что практически дословно цитирует Гитлера. Другой участник дискуссии вполне всерьез говорил, что России следует задуматься, какую политику проводить на территориях, которые будут присоединены в будущем.


Очередь за очередью…

Советский человек должен стоять в очереди. Потому что очередь — это самая устойчивая, самая несокрушимая модель общественного устройства. Потому что новые граждане первого в мире социалистического государства, в одночасье лишенные привычного и рутинного церковного «стояния», все равно должны были где-то «отстоять службу». Так что в феномене «очереди» можно усмотреть также и квазилитургическую составляющую.