Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

30.11.2015 | Общество

Музей страны, которую мы потеряли

В Екатеринбурге открыт Ельцин-центр

   
В Екатеринбурге максимально торжественно был открыт Ельцин-центр, который должен соединить в себе мемориальный музей, посвященный первому президенту России, архив, библиотеку, а также образовательное и детское учреждения. Главные российские начальники, Владимир Путин и Дмитрий Медведев, которые дуэтом (редкий, если не уникальный случай) участвовали в этом мероприятии, сказали все приличествовавшие случаю слова. И про «колоссальные вызовы, трудности, противоречия того времени», и про то, что Борис Ельцин обладал «волевым, прямым, мужественным характером, способностью проявлять предельную решительность». Только, как ни крути, выглядели эти славословия откровенным лицемерием. Потому что нынешняя власть ясно и однозначно позиционирует себя как предельно «антиельцинская». Она никогда не признает того, что современная Россия родилась из революции, слава Богу, короткой и бескровной. Но народ сверг-таки «легитимную» власть одной партии, одной политической силы. Именно в этом праве Владимир Путин отказывает сегодня любому народу. Именно за это сегодня воюют (и гибнут) российские солдаты в Сирии.

Вряд ли устроители музея ставили перед собой такую задачу, но вся экспозиция — это вызов идеологии сегодняшней путинской России. Все начинается вполне традиционно: лимузин «товарища первого секретаря», стенд с подарками президенту, вполне лубочное повествование о родной деревне.

Тон восприятия задает восьмиминутный фильм, который весьма специфически излагает историю всевозможных российских царей (нам, к примеру, сообщают об экономическом развитии страны накануне войны с фашистами — очевидно, в 1937-м это развитие достигло пика). Фильм заканчивается констатацией: с Ельциным в страну пришла свобода. Практически все зрители задаются вопросом: ушла ли свобода с уходом Бориса Ельцина?

Главный элемент экспозиции — это полтора десятка залов, названных «Лабиринтом истории». Tематически они организованы как 7 судьбоносных дней, которые создали новую страну. День первый — день, когда Ельцин бросил вызов партийной элите на пленуме ЦК. Экспонаты рассказывают о стране, жаждавшей перемен: афиши «Маленькой Веры» вперемежку с обложками толстых журналов и статьями, казавшимися тогда судьбоносными. Рассказывают о высокопоставленном партийном чиновнике, который пытался понять эту вдруг проснувшуюся тягу к свободе.

Один из центров экспозиции — московский троллейбус, тот самый в котором демонстративно ездил первый секретарь московского горкома. Желающие могут залезть внутрь. Должен сказать, все это не производит, на мой, по крайней мере, взгляд, ощущения китча.
День второй — путч. Посетитель видит баррикаду, подобную той, что была сложена у Белого дома, а на экране — кинохроника тех судьбоносных мгновений августа.

День третий — время непопулярных реформ. И посетитель оказывается перед натурально абсолютно пустым магазинным прилавком, где выставлены лишь трехлитровые банки с березовым соком. Экспонат за экспонатом рассказывают о мучительном пути кардинальной переделки экономики страны: вот ваучер имени Анатолия Чубайса, вот первые брошюрки про рынок, которыми были завалены тогда газетные киоски. Вот, наконец, о счастье, полки с самыми простыми товарами. День четвертый — схватка с парламентом и рождение новой конституции. День пятый — выборы 1996-го. День шестой — президентский марафон второго строка, который и подорвал здоровье Ельцина. Наконец, день седьмой — уход президента.
Музей, удивительное дело, передает дух и страсть той необыкновенной эпохи. Появляется ощущение, что Россия не была обречена на ту деградацию, которая случилась с ней позже. На одном из стендов — длинный-предлинный ряд портретов разных деятелей ельцинской эпохи. Это те возможные преемники, кандидатуры которых рассматривал усталый и больной президент. И фото Путина — одно из многих. Все могло бы сложиться иначе.

Это особенно остро чувствовалось в день открытия Ельцин-центра, когда он оказался просто забит героями (боюсь сказать, живыми экспонатами) ушедшей эпохи, которая обещала очень многое. По залам бродили теперешние Чубайс, Шохин, Хакамада, другие министры первого ельцинского правительства. И со стен на них глядели они же, только на четверть века моложе, полные задора, молодого идеализма, уверенные, что они свернут горы. Рядом с бронзовым Ельциным фотографировались его советники Сатаров, Краснов, Батурин, когда-то противостоявшие всей российской бюрократии и иногда одерживавшие победы в этом противостоянии. Татьяна Малкина смотрела кадры кинохроники, где отчаянная юная журналистка бросает в лицо гэкачепистам: «Вы понимаете, что совершили государственный переворот?». И неотступно преследовал вопрос: почему же мы, такие умные, талантливые, уверенные в собственной правоте, все проиграли?
А еще в голову приходила невеселая мысль: да и ты сам вполне мог бы поработать экспонатом ельцинского музея. Типичный журналист 90-х, в натуральную величину, просьба стряхивать пыль с ушей не реже двух раз в месяц…

Не берусь предсказать, какое будущее ждет Ельцин-центр. Совсем не уверен, что экскурсия (включая видео-экскурсию) станет частью обязательного урока для школьника. Российская власть продолжает позиционировать себя как альтернативу «лихим 90-м». И для нее совершенно непереносимо наличие в экспозиции «Зала свободы» — зала, где известные люди страны один за другим говорят, как важны для них свобода собраний, свобода слова, свободы, которые мы потеряли…

Источник: "Ежедневный журнал", 26 НОЯБРЯ 2015,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.