Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.12.2013 | Театр

От сердца к сердцу

Фестиваль «Сезон Станиславского» закрылся спектаклем Люка Персеваля «Там за дверью»

Люк Персеваль – минималист, это известно. Обычно у него на сцене почти пусто – один-два предмета. Только актеры и сильно сокращенная, а часто еще и переписанная классическая пьеса, которую он выворачивает непредсказуемым и резким способом. Спектакль «Там за дверью» Борхерта, которым закрывался фестиваль «Сезон Станиславского», Персеваль ставил по пьесе у нас не слишком известной, но для немцев не просто классической, а вдолбленной в головы с детства, еще из школьной программы. Как рассказывал режиссер, когда он пришел с идеей ставить «Там за дверью» к руководителю гамбургского театра «Талия», тот буквально взмолился: только не это! А потом подумал и сказал: «Может быть ты, бельгиец, увидишь этот текст по-новому».

Пьеса Вольфганга Борхерта, умершего в 26 лет после ран, болезней и обморожений, полученных на войне в России, после смертного приговора и заключения в немецкой тюрьме за «разложение боевого духа» - это пьеса-икона, вопль выброшенного из жизни поколения солдат, которые после войны стали никому не нужны. Эта проза, написанная в рваном поэтическом ритме, явно отсылает к немецкому экспрессионизму на его самой высокой точке кипения и черного отчаянья. Понятно, что в послевоенные годы побежденной стране, полной молодых калек, этот голос несчастья был необходим для того, чтобы понять, что произошло.

Персеваль придумал сделать «Там за дверью» рок-концертом. Но не стадионным, а куда более интимным, как в клубе: шепот, лихорадочное дыхание, спазмы удерживаемых слез главного героя усилены микрофоном. Бэкманна играет актер и музыкант Феликс Кнопп, с первой минуты он не выпускает из рук стойку от микрофона, будто она помогает ему держаться на ногах. Он бормочет, стонет и надрывно кричит, кажется, что  голова его лопается от фантастических картин смерти, которые не дают ему спать после войны. Музыка выглядит импровизационной, это и понятно: Персеваль говорит, что она сочинялась по ходу репетиций. 

Снова перед нами пустая сцена, но в этот раз над ней навис гигантский наклонный задник-зеркало. В нем мы видим отражение все сцены, вместе с карманами, где сидят музыканты. Но сверху они кажутся маленькими, будто мы летим высоко над ними, а может быть, это они летят. Когда Бэкманн хрипит в микрофон, лежа на полу и вращаясь вокруг своей оси в круге света, в зеркале он похож на стрелки часов на освещенном циферблате среди темноты.

На этот раз Персеваль текст не переделывал и не осовременивал. Только сильно сократил, убрал многочисленных действующих лиц и превратил диалоги в монологи. В сущности, осталось только два персонажа: сам герой - Бэкманн и еще один, объединяющий остальных – его играет немолодая актриса Барбара Нюсе. Она начинает спектакль  в мешковатом мужском костюме – это старый, всеми забытый, бессильный Бог, издалека наблюдающий за самоубийством поэта. Дальше она же, закатывая штаны, меняя пиджаки или завязывая платочек, становится женщиной, потерявшей в войне мужа, трусливым антрепренером, теткой живущий в доме покончивших с собой родителей и всеми остальными. Персеваль говорил, что Бог играет всех героев перед умершим Бэкманом, который и был поэтом-самоубийцей в начале спектакля. И вот, герой летит в пустом, черном, зеркальном небе, и снова видит все то, что случилось перед смертью с солдатом, вернувшимся с войны и нашедшем в кровати со своей женой другого мужчину, а  в доме своих родителей – чужих людей.

Персеваль потом говорил: «Театр – это прямая передача эмоций от сердца к сердцу, такого не бывает в кино. Этот текст не устарел: пока мы репетировали, в газетах одно за другим появлялись сообщения о солдатах, вернувшихся из воюющих стран и покончивших с собой. Значит, мы должны об этом рассказывать. Моя мать ребенком жила в пригороде Антверпена, который все время бомбили. Она до сих пор это помнит, не может спать, всю жизнь не могла нормально социализироваться. У нас всех есть такие родители и деды.  Есть и у русских, и у немцев. И вот новое поколение пришло с войны и опять оказалось никому не нужно…». Горячность режиссера, делающего такой спектакль  «от сердца к сердцу»  многое в этой постановке-концерте объясняют.

Еще в спектакле есть человек восемь молодых актеров с синдромом Дауна, которые в белых платьях то бегают, то маршируют  по сцене. Они, по замыслу Персеваля, – ангелы, как, собственно, часто и называют простодушных. Театр «Талия» уже больше двадцати лет сотрудничает с группой «Eisenhaus Theaterprojekt», где работают актеры с ограниченными возможностями. Персеваль смеется: «Их нельзя срежиссировать, они все равно делают что хотят. Но это хорошо, что они были, рядом с ними артисты становятся скромнее. И когда они приходят на репетиции, первые пол часа мы только и делаем, что обнимаемся». Кажется, это тоже важно для спектакля «от сердца к сердцу».



Источник: "Экран и сцена", 27.11.2013,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.