Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

16.07.2013 | Книги

История и утопия русской поэзии

Его стихи — всегда обустройство пространства, здания, одновременно изысканного и укромного

Живущий во Франкфурте Олег Юрьев — замечательный поэт, прозаик и не то что критик (тем более не филолог), но человек, много пишущий о литературе.

Книга "Заполненные зияния" — собрание его эссе, рецензий, предисловий, постоянно переходящих то в мемуары, то в изысканную прозу, то в попытку пунктирной и очень личной истории русской поэзии XX века. Русской — в данном случае означает прежде всего петербургской: другие города если и появляются, то скорее по контрасту или в виде большого исключения. Герои — от Ахматовой и Мандельштама до наиболее близких для автора представителей последних поэтических поколений: Игоря Булатовского, Алексея Порвина.

В композиционном центре книги — потерянные авторы 1940-х: Алик Ривин, Геннадий Гор, Павел Зальцман.

Именно эти, только недавно вполне открытые поэты и представляют для Юрьева "заполненные зияния" — связующую нить между уничтоженным в конце 1930-х (с гибелью обэриутов) ленинградским модерном и будто бы ниоткуда появившимся поэтическим андеграундом 1950-х и 1960-х.

О чем бы ни писал Юрьев, эта идея преемственности для него остается одной из главных.

По сути, он пытается построить новую историю русской поэзии, в которой модернизм, эпоха авторского видения, индивидуального языкового усилия не кончается и не прерывается (лишь уходит под лед и выныривает оттуда). Для Юрьева не существует проблематики "стихов после Освенцима" (после ГУЛАГа, после блокады — главнейшего события для центральных героев книги). Великие русские стихи 1930-1940-х (о которых точнее и глубже Юрьева мало кто когда-либо писал) для него не невозможны, не являются неким новым потусторонним способом существованием поэзии. Напротив, они — величественный результат поэтических поисков, завоевание языка, который, если бы не обстоятельства, должен был бы стать главным языком русской культуры. Обстоятельства эти — даже не исторические катастрофы, а торжество языка другого, советского, "демократического", ищущего утверждения не "я", но "мы".

Их противостояние — еще один главный сюжет книги, и ко второму языку Юрьев беспощаден.

Вообще "Заполненные зияния" — книга настолько же вдохновенная и очарованная стихами и их авторами, насколько исполненная желчи к социальным группам и текстам, к живым и мертвым, ко всем чужим (или, если точнее, не ставшим своими).

Безжалостный элитизм Юрьева принять очень сложно (хотя он, безусловно, обратная сторона его важнейшего свойства — верности избранной раз и навсегда любви). Впрочем, эту его книгу и не нужно принимать, она для этого слишком личная. Это не приглашение к диалогу, скорее — проповедь, история и утопия русской поэзии Олега Юрьева, бескомпромиссного новатора-традиционалиста, изобретающего традицию и виртуозно утверждающего ее наперекор всем разрывам и катастрофам. Но одновременно книга Юрьева — не совсем личное дело. Первая часть "Заполненных зияний" называется "Ленинградская хрестоматия", и кажется, что эти тексты обречены на хрестоматийность.

Они необходимы культуре, обязательны к чтению для человека, для которого русская поэзия — важная, существующая вещь.

Чтение это может быть процессом очень раздражающим, но вдохновляющим уж точно не в меньшей степени.

Очень удачно, практически одновременно с "Заполненными зияниями", вышел небольшой сборник новых стихотворений Юрьева "О Родине". Одно из главных свойств его текстов, здесь особенно ощутимое,— домашнее чувство к словам.

Его стихи — всегда обустройство пространства, здания, одновременно изысканного и укромного, похожего сразу на модерновый особняк и на птичье гнездо.

В этой маленькой книжечке такие странные строения — кажется, больше, чем когда-либо у Юрьева,— формируют необъятное целое. Как оно называется — понятно: "Родина". Но что такое эта родина? Не Советский Союз, даже не Петербург, не поэзия или русская речь, не небеса и не смерть. Она — неуловимое состояние между этими пространствами, требующее непрерывного поиска объяснения, перебора ключей. Звон связки этих ключей, наверное, и есть главный звук этой книжки.

"...туда и полетим, где мостовые стыки / Сверкают на заре, как мертвые штыки, / Где скачут заржавелые шутихи / По мреющему мрамору реки, // Где солнцем налиты железные стаканы, / Где воздух налету как в зеркале горит, / И даже смерть любимыми стихами / Сквозь полотенца говорит".



Источник: Журнал "Коммерсантъ Weekend", №20 (314), 31.05.2013,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
27.05.2020
Книги

Бога в небе не видал

На первой странице “Первого человека на земле” дети смотрят на небо. Мальчика зовут Юра. Тот самый Юра, который совершил знаменитый виток вокруг Земли 12 апреля 1961 года. Из-за правовых проблем всем известная фамилия главного героя ни разу не упоминается. К тому же, со временем становится понятно - это история не совсем о том Юрии, которого знает каждый житель нашей планеты.

Стенгазета
15.05.2020
Книги

Без сна, любви и солнца

Под детективной интригой отчетливо проступает психологический роман о том, как люди пытаются переработать свое прошлое, — зацикливаясь на нём или отвергая. Именно эта тема превращает крепкий полицейский детектив в сложную психологическую драму о душевных травмах и отношениях дочерей и отцов.