Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

31.12.2005 | Колонка

Лев и хоббит

Крестовый поход в эпоху политкорректности

Выход на экраны фильма по первой книге «Хроник Нарнии» Клайва Стейплза Льюиса «Лев, Колдунья и платяной шкаф» заставляет вспомнить о другой недавней экранизации – «Властелине колец» Джона Роналда Толкиена. И дело не в том, что обе книги написаны в жанре фэнтези, их авторы – оксфордские профессора – были дружны друг с другом, а фильмы сняты новозеландцами – соответственно Эндрю Адамсом и Питером Джексоном. Речь о другом. Католик Толкиен и англиканин Льюис в своих произведениях решали проблему христианского противостояния злу, чрезвычайно актуальную для их времени. Не успела цивилизованная Европа отрубить голову гитлеровскому нацизму, как на ее месте выросла новая – сталинского коммунизма. Бывшего союзника по борьбе с Германией  инфернальная сила зла, принимавшего все новые обличья, не могла не пугать. Оба писателя-христианина всерьез над этим задумались. Сейчас у мирового зла новая маска – исламского терроризма. И тема защиты западной цивилизации актуальна вновь.

Толкиен и Льюис подружились во многом благодаря общей страсти к языческой мифологии. Когда они познакомились, Льюис еще не обрел веру, и Толкиен подначивал своего младшего товарища: ты так любишь греческие, германские и ирландские мифы, отчего же не принимаешь «величайший миф, ставший истиной», – евангельский? В 1931 году Льюис присоединился к Церкви Англии и написал несколько апологетических книг (одна из самых известных – «Просто христианство» – до сих пор издается миллионными тиражами). А после Второй мировой друзья начали параллельно создавать свои мифологические эпопеи.

Задача перед ними стояла общая – показать, что в современном мире, во многом вернувшемся к язычеству с его культом силы, христианство – это единственное, что способно противостоять могуществу зла.

Но решали они ее по-разному. В толкиеновском «Властелине» нет прямых христианских реминисценций, но сохранен евангельский дух. Особенно это очевидно в главной теме – искушения властью. Именно это искушение победил Христос, постясь сорок дней в пустыне. Вот и герои Толкиена идут путем Спасителя, борясь с невероятно притягательным соблазном, исходящим от кольца, и побеждая его добровольной жертвой.

Люис же пытается почти целиком вписать (христианский?) миф, величие которого он наконец осознал, в порожденную его неутомимым воображением причудливую смесь мифов языческих. Лев Аслан – это символ Христа, принесшего себя в жертву и воскресшего, чтобы одержать победу над злом, воплощенным в Белой Колдунье. Толкиен честно сообщал своему другу, что такое лобовое решение не слишком нравится. Но, может быть, благодаря этой простоте «Нарния» по популярности не уступала «Властелину». Хотя читатели у друзей-соперников были разные. Изощренность Толкиена оказалась по нраву интеллигентным подросткам и их родителям. Наивная простота Льюиса – детям помладше и протестантским фундаменталистам, которые по сей день активно используют труды писателя в своей миссионерской работе. Фильм помогает понять, причем тут фундаменталисты.

То, что Льюис отвел роль Спасителя в своем животно-мифологическом царстве льву, не удивительно. Кто лучше явит нам царя небесного во славе? Но Иисус не только совершенный Бог, он и совершенный человек. И, претерпевая крестные муки, страдает как человек. В книге магия слова может придать убедительность страданиям искупителя-льва, наглядность киноизображения скорее разоблачает, чем убеждает.

Как печально ни глядел бы на нас созданный на компьютере лев своими мудрыми глазами, его крестная жертва больше напоминает сафари или, хуже того, скотобойню. А последующее воскресение – военную хитрость. Напротив, в своем царском обличье он более чем убедителен. Его мощь явлена нам в финальном эпизоде битвы, когда величественный лев буквально сметает на своем победном пути жалкую колдунью, как будто из снежной королевы та ненароком превратилась в снегурочку.

Силе зла противостоит превосходящая сила добра. Она зрима и вполне материальна. И не удивительно, что такой зооморфный спаситель вполне устраивает воинственных протестантов. Он убеждает их и, главное, помогает убедить других: не мир я принес, но меч.

Толкиен – о том же. Однако, несмотря на обилие материальных мечей, которые мелькают во «Властелине» даже чаще, чем у Льюиса, понятно, что речь в данном случае идет о мече духовном. Средиземье, как и Нарния, заселено мифологическими персонажами, но в своих внутренних борениях они вполне человечны, то есть, будучи подвержены сомнениям и колебаниям, способны на подвиг. Пусть в этом мире нет фигуры Спасителя, но маленький хоббит, изо всех сил превозмогающий страшное искушение властью, уподобляется Христу в его уязвимой и страдающей человечности и побеждает силы тьмы.

В наши дни кажется, что урок Льюиса более уместен. И силу может сокрушить только сила. Не удивительно, что американские фундаменталисты, поддержавшие Буша в иракской войне, ставят на льва. И в этом невольно уподобляются врагу. В свое время Владимир Соловьев указывал на сходство ислама с монофелитством, христианской ересью, в которой человеческая воля Христа объявляется несуществующей. У Бога может быть только одна воля – божественная, и удел человека – слепо подчиняться ей. В исламском терроризме эта идея всемогущества божества, которое подавляет и сокрушает человека, делая из него покорную игрушку, лишенную всякой свободы выбора, достигает апогея.

Поэтому, когда фундаменталисты призывают к крестовому походу против неверных, они заимствуют идеологию тех, с кем зовут на бой.

И чудится пророческая ирония в том, что Льюис назвал своего льва «мусульманским» именем Аслан (тюрк. – «лев»). Здесь и берет слово Толкиен, который учит, как уберечься от искушения силой. И противостоять злу, оставаясь человеком. Возможно, жертвуя жизнью, но сохраняя главное человеческое измерение – свободу.



Источник: "Газета Ру", 27.12.2005,








Рекомендованные материалы



МРП

Все крепнет ощущение, что многие, очень многие испытывают настоящую эйфорию по поводу того, что им вполне официально, на самом высоком уровне, разрешили появляться на публике без штанов и гулко издавать нижние звуки за праздничным столом.


Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.