Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.12.2011 | Колонка / Общество

И даже герои поэмы «Плохо» хотят

Свою нацию в засос любят люди сугубо банальные, обиженные и ущемленные

Никакому диктатору неохота, чтобы его называли по имени, то есть – диктатором, кровопийцей и  тираном. Он предпочитает, чтобы его звали как-нибудь возвышенно, например: отец народа, нацлидер. Никакой авторитарный, тоталитарный и националистический  режим не желает, чтобы его считали авторитарным, националистическим и бесчеловечным; сторонникам авторитаризма и тоталитаризма приятнее, чтобы их числили по разряду, скажем, любителей сильной руки или сильного заботливого государства, или в числе защитников порядка и конституции. Никакому нацисту не хочется, чтобы его называли нацистом, он предпочитает, чтобы его звали патриотом, верным сыном своего великого народа, человеком крови и почвы, если он читал Хайдеггера, а если не читал – то героем поэмы «Хорошо».

Мне тут выпал счастливый шанс полемики с патриотами Израиля, правое правительство которого я упрекнул в национализме по отношению к арабам, а в качестве примера привел репортаж на произраильском канале RTVi. В этом репортаже рассказывалось, как арабы с оккупированных территорий пытались проехать по своей родине, сев в автобус в Иерусалиме, но уже на следующей остановке их выволокла из автобуса полиция. Мои оппоненты, которые отказались смотреть репортаж, хотя я привел его линк, отвечали типа я не читал, но знаю, уверяют меня, что у арабов не было каких-то документов вроде визы. Но в репортаже М. Джагинова на RTVi никаких слов про визы и документы не было, зрителям объяснялось, что арабов выволокли из автобуса, потому что они арабы, а этим автобусом могут пользоваться только евреи.

Мои многочисленные оппоненты сквозь бурю жестов и проклятий сообщили мне, что это не обыкновенный рейсовый автобус, а рейсовый автобус, которым могут пользоваться только евреи-поселенцы. Спасибо за разъяснения, я их принимаю.

Арабам с оккупированных территорий можно ездить на одних израильских автобусах, но нельзя на других.

Меня в эти дни завалили письмами из Израиля, в основном, простыми как правда о том, Израиль – еврейское государство, арабы – террористы, а евреи – богоизбранный народ, поэтому любой, кто его критикует, особенно, если сам еврей, представляет собой пример самоненавистника, это самое мягкое слово, которое я услышал. Но среди писем были и вполне вменяемые отклики. Вот один из них:

«Случай в автобусе действительно примечательный. Неужели наконец-то происходит то, о чем, по-моему, все сочувствующие палестинцам израильтяне (а таких, поверьте, немало, значительно больше, чем может показаться, если Израиль рассматривать издали через бинокуляр RTVi и газеты "Новое русское слово"), говорят уже двадцать лет - точнее, уже давно устали говорить и потеряли надежду. А именно: неужели палестинцы наконец-то додумались до гражданского неповиновения? Я уверен, что если они и впрямь откажутся от тупого террора и перейдут к более креативному сопротивлению, проку им будет намного больше.

И Израиль в этом сюжете, несмотря на глупейшие комментарии RTVi, действительно выглядит (а на мой личный взгляд и без этого сюжета, безусловно, является) расисткой страной, фактически практикующей апартеид по отношению к арабам, проживающим в Иудее и Самарии».

То бишь есть Израиль и Израиль, Израиль по-советски: мы правы во всем, что мы делаем, потому что это мы, и Израиль мыслящий и совестливый, понимающий, что творящаяся несправедливость по отношению к арабам не становится меньше от того, что на протяжении веков и тысячелетий творилась и творится сегодня несправедливость по отношению к евреям.

И моя позиция предельно проста: как бы не была ужасна история несправедливости по отношению к евреям, они (евреи) не имеют права сегодня творить несправедливость по отношению к арабам.

Я был бы не честен, если бы не упомянул продолжение этого письма, в котором русскоязычный израильтянин спрашивает меня, почему я направил свой вопрос недавно переехавшему в Израиль несчастному поэту Игорю Иртеньеву, а не самому себе.  Ибо нет на земле мест, свободных от несправедливости, и Америка, конечно, в их числе. Справедливый упрек, я его принимаю, так как согласен, что в демократической стране любой гражданин несет полную ответственность за политику своего государства. Конечно, я мог бы разбавить упрек сиропом жалких слов, что я, мол, оказался в Америчке почти случайно, получил грант в Гарварде, а потом, как бывает, тормознулся, уверенный, что на время, но, как говорится, нет ничего более временного, чем постоянное. Или, что я вместе с несколькими правозащитными организациями откликаюсь на каждый случай ксенофобии и исламофобии в Америке, который становится мне известен. Однако прав мой неведомый оппонент, как прав и Пушкин, сказавший про нашу, увы, столь частую необъективность: «В чужой пизде соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна».

Вообще, мне страшно надоело писать об Израиловке, и я двадцать раз зарекался это делать, но, увы. Каждый раз, когда я читаю или узнаю про что-то откровенно нацистское, националистическое, ксенофобское в земле обетованной, у меня возникает отчетливая и противная мысль – ведь если я об этом не напишу, то ведь, скорее всего, ни один еврей на земле (по крайней мере, по-русски) об этом не напишет. (О нееврее я и не говорю: распнут в следующее же мгновение, как последнего антисемита). Но ведь это позор тогда, ведь это на все русскоязычное интеллигентное еврейство пятно. Ведь, получается, высмеивать пороки родной Рашки можно, причем, в три горла, а просто указать на несправедливость израильской политики – ух, какая буря каждый раз поднимается, как наши бывшие советские людишки, словно Путин в гневе из-за вопроса о Ходорковском, мечтают заткнуть всем критиканам рот, дабы сделать вид – во всем еврейском Багдаде тишь и гладь.

Означает ли это, что я всегда прав? Нет, конечно, потому что моей неверной музой, моим порочным вдохновением  является практически всегда история, рассказанная другими, причем очень часто нечестными, грязными, пропагандистскими устами произраильской или израильской прессы в Америке. То есть мне приходится делать двойной перевод (как в советское время при чтении газеты «Правда») на язык, который выступает у меня в роли этой самой правды. Но правда ли всегда это, или я теряю при переводе какие-то важные детали, до конца мне никогда неизвестно. Почти наверняка теряю. Так и с этим дурацким автобусом. Мне он показался (и кажется до сих пор) очень красноречивым примером. Кто ехал – понятно (арабы с оккупированных территорий, то есть угнетаемое меньшинство), почему пассажиров свободы сволокли в кутузку, – тоже понятно (потому что опять же они арабы). Да, я уже понял, что в обыкновенных рейсовых автобусах арабы ездить могут.

Но при этом совершенно отчетливо ясно, что в Израиле наличествует расовая или национальная сегрегация, когда одна национальность – евреи – люди первого сорта, а все «неевреи» (в том числе арабы) – десятого.

Должен ли я сказать еще что-то про поэта Иртеньева? Мне казалось, что я лет тридцать знаю этого ученика Д.А. Пригова и младшего московского концептуалиста, остроумного и легкого на перо, а главное – человека нашего круга, для которого национализм – любой, как русский, так и еврейский – под запретом. Свою нацию в засос любят люди сугубо банальные, обиженные и ущемленные. Но, как выяснилось, зоркость в одном культурном пространстве, не означает зоркость в другом. То бишь, надо понимать, есть российский Иртеньев и есть израильский Иртеньев, и это две большие разницы.

И последнее. В каждом втором письме меня спрашивают: вы – еврей? И как коллективный Станиславский, хором: не верим! И папа у вас ученый-оборонщик (мол, как это было можно в СССР?), и рожа какая-то не такая. Еврей, еврей, говорю я, сокрушенно качая лысой башкой.  Чистокровный, можно сказать, хотя вся эта чистота – фикция и иллюзия. И у меня достаточно и культурных, и социальных пристрастий, убеждений и предубеждений, но вот голоса крови среди них нет совсем. Голос пола есть, еще какой, а крови – нет. Ну, полностью отсутствует. То есть то, что еврей, я могу ощутить, если меня заставляют им быть, а если не заставляют – так, обыкновенный человек, маниакально стремящийся к прихотливой отчетливости.











Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.