Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

03.11.2011 | Театр

Подглядывающий за самим собой

Видеохудожник Пьеррик Сорен привез на фестиваль NET спектакль-дневник

Как ни удивительно, публика, интересующаяся современным искусством, с театральной у нас совершенно не пересекается, поэтому оказалось, что пришедшие на спектакль фестиваля NET «22.13», понятия не имеют, кто такой Пьеррик Сорен. Хотя совсем недавно в ЦДХ была его выставка на целый этаж, и имя Сорена было написано на крыше выставочного зала буквами гигантскими, как название вокзала. Меж тем, француз Пьеррик Сорен — знаменитейший видеохудожник, очень театральный по сути, и уже давно работающий с театром, придумывая (прежде всего для музыкальных спектаклей) оформление, определяющее режиссуру. А камерный моноспектакль «22.13», который сейчас приехал в Москву, в полной мере авторский для художника — сам он автор и пьесы, и оформления, и режиссер. Даже актер Николя Сансье внешне очень похож на Сорена.

Не надо много знать про художника, чтобы понять, что мы видим спектакль о нем самом: не столько исповедь (это слово для такого ироничного умника звучит слишком патетично), сколько бесконечный поток саморефлексии, не останавливающийся ни на минуту. А для тех, кто видел работы Сорена и опознает приемы, видео и объекты, которые герой упоминает, демонстрирует или даже придумывает у нас на глазах, ясно, как близко придуманный художник Пьер Левре подошел к настоящему Сорену.

На сцене — захламленная мастерская, кроме красок и всяких материалов, необходимых художнику, напичканная видеокамерами. Над сценой в ряд висят три экрана, куда постоянно с разных камер и записей сводится видео, будто лента воображения художника, бесконечно продуцирующего образы и смешивающего картины его фантазий с реальной жизнью. Все люди, окружающие героя на этих экранах, — галеристы, страховщики, музыканты, автомеханик, психоаналитик, телеведущий — это все тот же Пьер Левре, но в усах, париках, кудрях и кепках, а сам герой, сидя перед камерой на фоне синего «ноль-экрана», крутит головой, будто видит всех этих воображаемых персонажей рядом с собой.

Эксцентричные перевоплощения, надевание масок, под которыми художника иногда невозможно узнать, — это фирменный прием самого Сорена. В своих видеофильмах, иногда разворачивающих большие сюжетные истории, он уморительно играет все роли от томных дам до бородатых философов. И при этом сохраняет собственную клоунскую маску — нелепого и неудачливого маленького человека — немного Чаплина или, скорее, Мистера Бина видеоарта.

Актер почти не говорит в этом спектакле, тихий усталый голос героя звучит фонограммой, будто бубнеж мыслей, которые гудят в голове художника с утра до ночи, подгоняя, оценивая, сомневаясь, радуясь находкам и снова отчаиваясь. И по ходу бессильно реагируя на всех тех, кто без конца вторгается в его жизнь: требует чего-то, напоминает, уговаривает через автоответчик, звонит в дверь и мучает разговорами. Встрепанный, неловкий, ссутулившийся художник с затравленным взглядом — человек, который не может сказать «нет», но и не имеет сил сделать все, что требуют от него разрывающие его на части заказчики, приятели и родня. А больше всего он мучает себя сам, то томясь бесплодием, а то фонтанируя невероятными, остроумными фантазиями, о которых тут же, впадая в уныние и будто отвечая невидимым арт-критикам, говорит: «Согласен, это банально, это вчерашний день». Любое обыденное действие может вызвать у него всплеск идей. Щелкнул выключателем — придумывается «видеоархив банальных жестов», в котором он изучает и каталогизирует каждый свой шаг: «Пятница. 938 бессмысленных жестов». Только сел перед зеркальным шкафом с приоткрытой дверцей надевать носок, и вот уже на экране мы видим, как герой, разрезанный зеркальным отражением, превращается в монстра, а носок в кулаке — в загадочную, распухающую, летающую субстанцию.

Герой показывает нам многие хрестоматийные работы Сорена, его знаменитые «оптические театрики» — стеклянные кубы, где сам крошечный художник, будто живой, бежит по крутящейся виниловой пластинке или танцует в аквариуме среди рыб. Но, словно бы стесняясь эффектности собственных фантазий, печально иронизирует: «Мои работы называют прикольными, но мало кто найдет доводы в пользу их большой духовной силы».

Все, что могли сказать самые резкие критики, художник уже сказал себе сам. Оглядываясь на свои перевоплощения на экране, бормочет: «Не тянет, больше похоже на выступление юмориста…» Говорит, что его обвиняют в нарциссизме, но скорее он вуайерист, подглядывающий за самим собой.

Квазисорен показывает, как для выставочного проекта он создает оптическую иллюзию горящего в камине огня, и тут же иронизирует, одновременно издеваясь над собой и критиками-интеллектуалами: «Чтобы это не превратилось в гаджет для китайского ресторана, будем в этом огне сжигать книги о художественных течениях». Воображение художника работает круглосуточно, без роздыху, даже засыпая, он ставит камеры, чтобы запечатлеть свое мятое проснувшееся лицо (такие работы Сорен делал в молодости), но сам он, сколь ни был бы признан, — измучен комплексами талантливого умника, понимающего, что не может соответствовать собственным высоким требованиям. И когда художника Левре приглашают участвовать в гигантском и престижном национальном проекте, с почти безграничным бюджетом, где, казалось бы, можно осуществить самые сумасшедшие фантазии, он тоном Сорена говорит: «Я уже не художник в романтическом смысле. А скорее копирайтер из рекламного агентства».

В сущности, это Тригорин видеоарта, талантливый писатель из пьесы Чехова, вот так же лихорадочно несущийся на перекладных от повести к повести, пускающий в дело всякий пришедший в голову образ, но трезво понимающий приговор публики: «Да, мило, талантливо, но далеко до Толстого». И этот маленький спектакль — попытка преодолеть изматывающий бег,  взглянуть самому себе в глаза, уйти от больших проектов («от меня ждут чего-то зрелищного»), вернуться к камерности своего раннего черно-белого, неприбранного видео, где встрепанный, невыспавшийся Сорен смотрел затравленным взглядом. Но от себя никуда не денешься — это все же очень зрелищный спектакль.

/wp-content/uploads/2011-nov/_MG4914.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG4982.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG5136.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4794.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4820.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4856.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_7309.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4862.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4882.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4894.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4913.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4922.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4932.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4942.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_4973.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5018.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5064.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5066.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG7383.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5075.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5089.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5097.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5131.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5137.JPG/wp-content/uploads/2011-nov/_MG_5156.JPG

Источник: "Москвоские новости", 28 октбря 2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.