Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.07.2011 | Театр

От 0 до 14

Хроника одной жизни на Авиньонском фестивале

Самой неожиданной радостью Авиньона оказался неведомый нам прежде американский Nature theater of Oklahoma  с удивительной документальной поп-оперой «Жизнь и времена». Вообще-то эта нью-йоркская труппа (ее название взято из незаконченного романа Кафки «Америка»), которую создали Келли Коппер и выходец из Словакии Павол Лишка, уже несколько лет активно гастролирует по Европе, но в России она пока не бывала, да и в Авиньоне  впервые.

Эпопея «Жизнь и времена» (которой французы дали свое название – «Хроника одной жизни») – задуман, как цикл из десяти спектаклей, построенных на  рассказе 34-х летней флейтистки и актрисы «Природного театра» Кристин Уорролл, о своей жизни. В течение 16 часов  по телефону женщина рассказывала авторам спектакля о себе – от колыбели и до сегодняшнего дня. И вот эту магнитофонно-точную речь – со всеми ее отступлениями, мычаниями, неловким хихиканьем, заиканиями -  гм, ну, знаете, и т.д., - положили в основу цикла, из которого пока готовы только два эпизода. Первый – жизнь Кристин от рождения до 8 лет. И второй – от восьми до четырнадцати.

Главный фокус этого невероятно смешного и трогательного шоу, - что в нем классический вербатим положен на музыку. И в ходе непрекращающегося танца исполнен всей труппой, где солистами по очереди выступает каждый, включая мужчин и музыкантов. (А в маленьком оркестрике играет, иногда наравне с другими выходя на сцену, и сама Кристин Уорролл). Причем, в первой части музыку бросает от каких-то торжественных форм вроде гимнов, к джазу и рок-н-роллу, а вторая идет в ритме диско. Эта музыкально-танцевальная рамка дает бесхитростному рассказу совершенно обычной женщины о своем обычном детстве в провинциальной Америке, ироничное остранение. Но, - вот парадокс -  именно  благодаря этой иронии, рассказ о детстве постепенно становится все более драматичным и даже впадает в нешуточную патетику.

Сюжет начинается с описания первых фотографий, снятых сразу после рождения («Я была такая хорошенькая»), и первых собственных воспоминаний об играх со старшими братом и сестрой, о подружках и очень красивой и толстой воспитательнице в яслях. Все пока празднично и радостно, все вокруг и она сама кажутся впечатлительной девочке восхитительными. Потом у героини появляется подруга, дочка местного мафиозного авторитета: «Сколько у нее было кукол!». Особенно девочку волнуют Барби – у нее-то, конечно, тоже была такая кукла, но у хвастливой подруги их много, и барбин дом, и машина, и много чего другого. Маме эта семейка не нравилась, «но я так любила играть в ее кукол!». Детский сад, первые, еще непонятные, обиды подруг(«Я сказала, что видела, какие у ее мамы длинные волосы, почему она обиделась?»), первые разрывы, первые влюбленности. Собственное вредничанье, желание сделать все наперекор родительским словам, хотя папа с мамой еще кажутся идеальными. Мама подруги все время смотрит мыльные оперы, а там так интересно целуются! Очень хотелось попробовать так же, и мы – наверное, не надо это рассказывать? – как-то, когда купались с подружкой вместе в ванной… а тут мама вошла.. – нет, не буду рассказывать…

Постепенно становится ясно, что рассказчица – не наугад выбранная «обыкновенная женщина», а действительно талантливая артистическая натура, заново остро воспринимающая все то, что случилось с ней когда-то, и будто снова становящаяся маленькой девочкой. Она и говорит, как девчонка: «а я такая: «О, это как в мыльной опере!», а мама такая: «Девочки, вы что, делали это с мальчиками?». И даже без конца повторяющееся «anyway», тут звучит, как подростковое «по-любому».

Помост, сооруженный во дворе церкви селестинок, совсем пустой, актеры одеты одинаково в какие-то серые платья-костюмчики с красными повязками-галстуками, а их танцы напоминают движения на советских парадах физкультурников: нелепые взмахи руками-ногами, перестроения и складывание «пирамид». У артистов совершенно неактерская внешность, толстуха-протагонист с уморительной серьезностью крутит животом и попой, распевая что-то о маме и папе, и вообще-то поначалу все это выглядит так неожиданно, что кажется самодеятельностью. Но постепенно истовость и драйв действа забирают зал. И когда якобы в телефонном разговоре, а тут – впрямую обращаясь к залу, героиня спрашивает: «Мне продолжать? Вы что, действительно хотите слушать дальше?», публика хором вопит: «Да, да, продолжай!». И то, что рассказ от имени маленькой девочки ведут не только девушки, но и усатые, бородатые, пузатые мужчины, только поначалу кажется смешным. А потом становится ясно, что от этого мы перестаем воспринимать малышовые проблемы, как что-то несерьезное, все эти страхи, предательства, любовь, разочарования становятся настоящими и общими.

Восторгаясь и ужасаясь, смущаясь и сомневаясь, героиня доходит до трагического апофеоза первой части -  до истории, которую она хотела бы стереть из памяти. О том, как учительница ее не пустила в туалет, и девочка описалась прямо на уроке. «Я сама не поняла, как это получилось, я увидела лужу под своим стулом и надеялась, что ее никто не заметит, но тут парень с другого конца класса закричал: «Посмотрите!». И весь актерский хор указал пальцами прямо в зал.

«Эпизод 1» длился три с половиной часа, «Эпизод 2» начинался в полночь, но народу на втором спектакле не стало меньше. Зал с самого начала был так открыт, как на групповых психологических тренингах, где посреди ночи у участников отпускают тормоза и начинаются самые невероятные признания. Теперь музыка звучит фонограммой, и труппа, одетая в разноцветные адидасовские костюмы с лампасами, скачет, как на дискотеке, под мелькающими огнями зеркального шара. Подростковые  страшные годы - «самое черное время в моей жизни». Мальчишки не обращают внимания, они все влюблены в красотку-одноклассницу. В классе есть своя элита и когда героиня пытается подружиться с «элитной» одноклассницей, друзья той смеются: «что ты с ней разговариваешь, она же лузер!». Все время хочется плакать: «Заберите меня отсюда! Я не могу дождаться, когда я вырасту!». И эти невыносимые родители, которые все время пристают со своей заботой. Думаешь пойти с подругой в кино – мама хочет проводить и встретить, и ломает всю радость. Папа отвозит в школу на своем ужасном «Форде», стыдно смотреть в глаза одноклассникам. Бедная мама, как она может с ним жить? Зрители, слушая об обычном американском детстве, хохотали и замирали, вспоминая себя, своих друзей и детей-подростков.

Милый мальчик на пятничной дискотеке пригласил на медленный танец. Потом весь вечер проплакала, родители так и не добились, почему. Целовалась с другом отца. «Это было не как в мыльной опере, но это был первый настоящий поцелуй!». Была вместе в сауне со своим ровесником-кузеном. «Я хотела, чтобы он увидел, какая я стала». Массовые диско-танцы набирают обороты, все дергают бедрами в чувственном ритме, как стучит в ушах девчонки подростковая кровь. Думаю, за этот вечер каждый из актеров потерял килограмма три.

Второй эпизод закончился в третьем часу ночи, на экранах с титрами появилась надпись: «Продолжение следует», но зрители не желали расходиться. Началось чуть ли не братание, все хлопали друг друга по плечам: «а первую часть вы видели?» и вспоминали свое детство, которое вдруг так неожиданно и четко всплыло в памяти. Третью часть обещают сыграть в венском Бургтеатре в следующем январе, австрийцы стали копродюсерами спектакля, чтобы первыми узнать, что случилось с Кристен после 14 лет.



Источник: "Московские новости", 20.07.2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.