Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.05.2011 | Город / Колонка

Памятник 7 процентам

Памятник Бродскому все распределяет без парадоксов — одним безликость, другим — лицо и итальянские ботинки.

В конце мая в Москве на Новинском бульваре напротив американского посольства собираются открыть памятник Иосифу Бродскому работы Георгия Франгуляна и Сергея Скуратова. Памятник готов уже давно, его модель и отлитую в бронзе фигуру Бродского высотой в 3 м 30 см много раз показывало телевидение. На сложенных в прямоугольник гранитных плитах стоят 14 плоских фигур. 13 фигур, объединенных в две группы, изображены схематично, а сам Бродский, стоящий особняком,— единственный, кому досталось рельефное изображение тела и лица.

"Мы все, как тени, мелькаем в этой жизни,— объясняет скульптор в многочисленных интервью,— а кому-то удается пропечататься и остаться".

Бродский стоит, закинув голову, прикрыв глаза, засунув руки в карманы штанов.

Стой фигура Бродского в одиночку, это было бы отличное воплощение его расхожего образа — одновременно и поэт не от мира сего, и вполне преуспевший в мире сем человек. Запрокинутая голова означает, что поэт, существо неотмирное, смотрит то ли ввысь, то ли внутрь себя, а заграничный прикид, включающий остроносые (как сообщает сам скульптор, итальянские) ботинки, и общая вальяжность означают, что все у этого человека сложилось очень неплохо — слава, премия, загранпоездки.

Эта элегантно одетая тень словно вышла на минутку из американского посольства, чтобы продемонстрировать соотечественникам свою избранность и свое благополучие,— постоит, покрасуется и вернется обратно.

Но Георгий Франгулян придал этой вальяжной тени свиту безликих спутников — и в результате вышел памятник не Бродскому, а чему-то совсем другому. Безликость и анонимность — ключевые идеи поэзии Бродского, но вся их парадоксальность и сила в том, что лица и имени лишены не другие, а сам говорящий, сам "я" — "я, иначе — никто, всечеловек, один из". Памятник же все распределяет без всяких парадоксов — одним безликость, другим — лицо и итальянские ботинки.

Есть победитель, и есть толпа безликих теней, которым не удалось "пропечататься и остаться". Это уже не Бродский наивных представлений о небесном и нобелевском избраннике, а Бродский, которого любят считать союзником наши защитники идеологии личного успеха.

Конечно, их идеология имеет общего с индивидуализмом Бродского одно название, а из его стихов они обычно помнят только строчку "ворюга мне милей, чем кровопийца", которой умеют оправдывать что угодно, включая даже и само кровопийство. Но памятник, который будет стоять на Новинском бульваре, так откровенно изображает деление людей на победителей и проигравших, так простодушно предлагает нам этим делением полюбоваться, что становится памятником не Бродскому, а именно что личному успеху как таковому. Конечно, этот успех здесь переведен в возвышенный экзистенциальный план — но впрямую же памятник богачам и чиновникам в окружении неудачников не поставишь, такой памятник и может быть только метафорическим, только косвенным.

К тому же при всей метафоричности и косвенности смысл памятника легко переводится на язык цифр — нам сообщается, что на 13 безликих и схематичных фигур приходится одна фигура, имеющая лицо и вообще элегантный вид,— иначе говоря, на 93% неудачников приходится 7% людей состоявшихся. Вот эти 7% памятник и прославляет.



Источник: Журнал Citizen K, №2 (16), 26.04.2011,








Рекомендованные материалы



Свобода мелкими глотками

Урок фестиваля 57-го года — это очередной урок того, что свобода не абсолютное понятие. Что свобода осязаема лишь в контексте несвободы. Что она, вроде как и материя, дается нам лишь в наших ощущениях. Что свобода — это всего лишь ощущение свободы и не более того. А оно, это ощущение, было тогда. Нам не дали свободу, нам лишь показали ее сквозь дырку в занавеске.


О всемирной забивчивости

Среди обильно размножившихся языковых мутантов последнего времени, среди потенциальных экспонатов языковой кунсткамеры вполне достойное место стало занимать чудовищное слово «забивака». Наткнувшись на него где-то, я почти что вздрогнул, потому что вспомнил, что, когда мне было года два с половиной, я именно таким образом к бурной радости родителей и соседей обозначал молоток.