Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

08.04.2011 | Театр

Про себя

Марк Захаров поставил в Ленкоме пьесу Ибсена «Пер Гюнт»

Лучше всего идти на спектакль в Ленком, не читая «Пера Гюнта». Ту самую гигантскую ибсеновскую пьесу, которая никогда не удавалась в постановках, но всегда волновала умы. Герой которой, крестьянин Пер, проживший за эти двести страниц полную приключений жизнь от юности до старости, казался интерпретаторам то романтическим поэтом, то удачливым прохвостом, а то победителем в ницшеанском духе.

Если вы не читали Ибсена, то вам не придется все время невольно уличать «сценическую версию», написанную Марком Захаровым по мотивам «Пера Гюнта», в несоответствии оригиналу и теряться от того, в какие дебри завела режиссера фантазия. А увела она его далеко — от деревенской Норвегии до ставки сегодняшних воюющих мусульман, где женщины в черных паранджах размахивают автоматами Калашникова.

То, каким образом переплавлены в спектакле те сцены и те роли из пьесы, которые режиссеру пригодились, вызывает замешательство. Озе, преданная мать Пера, в исполнении Александры Захаровой в жгуче-цыганском черном парике, выглядит как разбитная комическая бабенка, каких эта актриса играла не раз. Классическую златокудрую Сольвейг Алла Юганова представила манерной хорошенькой дурочкой, которая прямо говорит: «Мне, папа, ум не нужен». Придурковатый король троллей, сыгранный Виктором Раковым в короне набекрень, похож сразу на всех комических царей из советских пьес — от Шварца до Горина. Извивающаяся в якобы восточном танце арабская обольстительница Анитра (Александра Виноградова) говорит с таким рыночным кавказским акцентом, что делается неловко. Сумасшедший дом, куда Пера доставляют закутанные в черное люди с автоматами, похож на арабский лагерь тренировки наемников, где безразличные пациенты в одинаковых черных шапочках и футболках выглядят обколотыми наркотиками, а доктор (Иван Агапов) в европейском костюме угрожающе цедит: «Мы давно за вами наблюдали».

Смотреть на это грустно, хоть зал, любящий ленкомовских артистов, нередко смеется. Грустно не потому, что сам сценарий и его постановка полны общих мест, что история выглядит рваной и часто вообще непонятно, что происходит на сцене. А оттого, что в этом спектакле Захаров со всеми своими парадоксами, шуточками и словечками очень узнаваем. И когда вкрадчивый черт Пуговичник (Сергей Степанченко), мечтающий переплавить душу Пера в пуговицу, говорит, что его «травмировала встреча с родиной и народом», или когда врач обещает: «вашу страждущую душу избавим от либеральных заблуждений», — все это знакомо. Но то, что раньше было остроумными виньетками на полях чужих пьес, в собственной пьесе Захарова принуждено было стать содержанием, и оказалось, что цельную историю из этих деталей не сложишь. Они как песок просыпаются сквозь пальцы.

Лучшее, что есть в этом спектакле, — это Антон Шагин, исполняющий заглавную роль, хотя и он хорош только минутами, поскольку для большой цельной роли у актера нет ни материала, ни ясных задач. Шагин, сразу после окончания института прославившийся центральной — прямолинейной и наивной — ролью в залихватских «Стилягах», а теперь открывший свой настоящий масштаб и глубину в роли мрачного партработника из фильма «В субботу», играет в «Пере Гюнте» несколько усложненную версию стиляги Мэлса. Юный, искренний и горячий Пер, быть может, иногда заигрывается (например, когда крадет с чужой свадьбы совершенно не нужную ему невесту, а потом ее бросает), но, в сущности, до самого финала остается все тем же чистым мальчишкой-фантазером, одетым в сегодняшние кожаную куртку и джинсы, — старость к герою так и не приходит. Формально объединяет Пера Гюнта с Мэлсом и то, что он лихо танцует — Захаров строит свой спектакль по принципу «драмы с танцами» (причем танцы занимают так много места, что хореограф Олег Глушков, работавший и в «Стилягах», значится в Ленкоме сорежиссером). А главным образом, Пер похож на Мэлса тем, что бешено энергичен и неостановимо несется к своей цели. Вот только что это за цель в «Пере Гюнте», не знаем ни мы, ни сам герой.

Переписывая пьесу для своей постановки, режиссер вытягивал из ибсеновского текста только одну тему — поисков героем себя, своего предназначения. Пер об этом говорит постоянно, не давая нам забыть, ради чего игра, но лучше всего об этом сказал сам Захаров в своем лирическом предисловии к спектаклю: «Мне интересен Пер Гюнт, может быть, потому, что я прошел «точку невозврата» и реально ощутил, что жизнь не бесконечна, как мне казалось в детстве и даже по окончании театрального института. Теперь можно посмотреть на собственную жизнь, как на шахматную доску, и понять, по каким квадратам проходил мой путь, что я обходил и во что встревал, иногда сожалея потом о случившемся. Главное — правильно начать, а самое главное — еще понять, где оно, твое начало. Как угадать свой единственный возможный путь по лабиринтам жизненных обстоятельств и собственных убеждений, если они у тебя есть…  А если нет? Найти!»

Ясно, что ленкомовский Пер Гюнт — лирический герой Захарова, его альтер эго, он таков, каким режиссер, пройдя «точку невозврата» и оглядываясь назад, видит себя. Или хотел бы себя видеть.

В этом смысле, конечно, симптоматично, что одно из самых значимых испытаний Пера в ибсеновской драме — обволакивающая тьмой Великая Кривая, которую он не может одолеть самостоятельно, в захаровский сценарий так и не вошла.



Источник: "Московские новости", 4 апреля, 2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.