Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

26.11.2010 | Театр

Немилосердная старость

Немецкий спектакль Алвиса Херманиса на фестивале NET

Фестиваль Нового европейского театра, который в этом году кроме Минкульта и Фонда Михаила Прохорова поддерживает Райффайзенбанк, продолжает показывать спектакли европейских режиссеров, поставленные за границей. Последняя из гастролей -- спектакль московского любимца Алвиса Херманиса, сочиненный им не дома, в Латвии, а в Германии, в мюнхенском театре «Каммершпиле». Мы знаем, что Херманис умеет работать с «чужими» актерами: у нас в Театре наций он ставил «Рассказы Шукшина», и эта постановка с участием Евгения Миронова и Чулпан Хаматовой единодушно считалась лучшей в позапрошлом московском сезоне. Беспокоило другое: спектакль «Поздние соседи» по двум рассказам Исаака Башевиса Зингера, который вез к нам мюнхенский театр, рассчитан на двух актеров, а одного из них мы видели совсем недавно. «Каммершпиле» привозил в Москву спектакль «Иов», где заглавного героя, немолодого еврея, теряющего одного за другим всех своих детей, играл тот же Андре Янг, что теперь играл у Херманиса. И та постановка, так же как и та роль, выглядела не более чем скучно-доброкачественной. Казалось, что актеров такого уровня у нас пруд пруди, и понятно, каким противоречивым было ожидание, особенно если вспомнить, что в интервью Херманис часто рассказывает, что успешные западноевропейские актеры боятся экспериментировать и даже у лучших из них всегда есть планка, выше которой они не прыгнут, поскольку любят «прыгать красиво». Но в «Поздних соседях» Андре Янг прыгнул выше.

Херманис поставил спектакль о старости -- жалкой, смешной, отчаянной, жестокой. Все театралы, конечно, помнят международный хит Нового рижского театра «Долгая жизнь», где глубоких стариков играли молодые актеры. Но тут история другая и куда более беспощадная: Андре Янг и Барбара Нюссе действительно немолоды. И дело не в том, что, играя старика за 80, актер с трудом ходит и, укладываясь спать, заносит ногу на диван, подхватив ее за резинку носка, не в том, что ему сделана лысина с жидкой сединой по краям, грузный живот и тяжелая задница. А в том, что 57-летний мужчина у нас на глазах стареет так, что мы сразу замечаем его дряблые слабеющие ноги с большими коленями, бледное старческое тело, отечное лицо и водянистые глаза.

Спектакль строится из двух рассказов об одиноких нью-йоркских евреях, когда-то эмигрировавших из Польши, как это было с самим Зингером. Первая новелла -- «Поздняя любовь» -- о старом богаче Гарри Бендинере, которому почудилось, что счастье еще возможно с новой соседкой, вдовой Этель; этот сюжет не раз ставился и в России. Вторым действием Херманис добавил к нему короткий «Сеанс» -- историю об опустившемся докторе Калишере, посещающем телепатические сеансы миссис Копицкой не ради мистического общения с погибшей в фашистском лагере любовницей (в которое он не верит), а ради обеда и иллюзии, что он не одинок. Рассказы не переделываются в диалоги, герои говорят о себе в третьем лице, что отстраняет сюжет, будто чужой взгляд, но не снимает его пронзительной сентиментальности.

Первое действие Херманис с помощью своей всегдашней художницы Моники Пормале помещает куда-то в 60-е, ему, как всегда, нужна острота узнавания. Он сочиняет типовые квартиры, для которых не важно, в России они были или в Америке (мужская комната в зеленых тонах, женская -- в розовых), -- кресла на тонких ножках, торшер, холодильник со скругленными углами, старый телевизор с маленьким экраном, по которому бесконечно показывают мультфильмы про «Тома и Джерри». Старик Бендинер кряхтит под утро в постели, без конца просыпаясь и с трудом вставая в туалет. Он приносит себе в кровать коробку корнфлекс, но все рассыпает под ноги. Потом долгожданное утро: почта с кучей счетов, время, когда под дверь приносят бутылку молока. Жить надо, но, кажется, что незачем, и неясно, чем заполнить день.

Огромные зоны молчания этого спектакля заполнены старческой жизнью Гарри -- его постоянной борьбой с немощным телом, которое не желает слушаться. Это выглядит отталкивающе, смешно и немилосердно. Немощь побеждает. Голова пока ясная, ум скептический -- прижимистый и недоверчивый Гарри видит, что всех интересуют его деньги, и на уловки не ведется, хоть деньги при такой бедной пенсионерской жизни ему не нужны. Он рассказывает о себе как о другом, но по-стариковски хихикает, вспоминая молодость и демонстрируя семейные фотографии, а когда говорит об умерших детях, лицо невольно кривится и губы дрожат.

С приходом новой соседки, молодящейся блондинки с гигантским начесом, вступает другая игра. Манерная Этель, которая ходит, как танцует, отставляя ножку, и принимает эффектные позы, рядом с физиологичным до натурализма Гарри -- это чистая эксцентрика, почти цирк. И хорохорящийся герой, пытающийся себя собрать в мужчину, комично обряжающийся в гавайскую рубашку с пальмами, пробующий усадить себя в непринужденную позу смелого любовника и мучительно, хоть и браво старающийся стоять в шаткой позиции нога за ногу, выглядит ребенком, который хочет быть похож на взрослого. Эта грустная история длится всего один день -- Этель, вскружившая Гарри голову, выбрасывается с балкона, тоскуя по мужу. И когда за окном снова темнеет, Гарри, прижав к себе потерянную ею лодочку на высоком каблуке, снова укладывается в постель, и нет сил смотреть, как он лежит, горестно свернувшись, и второй рукой, как ребенок, тихо обирает вокруг себя и сует в рот рассыпанные по простыне кукурузные хлопья.

«Сеанс», пожалуй, еще безнадежнее. В этом рассказе герою около 60 -- тут актеру не нужны подложенные под одежду толщинки, напротив, гигантской тушей с раскрашенным лицом становится Барбара Нюссе, играющая индуистскую гадалку. Моника Пормале строит тесно набитую индийскими сувенирами квартирку как длинный и узкий, во всю ширину сцены шкаф, и когда монтировщики одну за другой снимают дверцы старых шкафов, закрывающие от нас сцену, мы видим этот, опять же узнаваемый мир, похожий на магазин эзотерических и оккультных товаров: красная полутьма, свечи, шары, висюльки, картины с синекожим Кришной, узорные драпировки. И снова тут все дело в герое -- обнищавшем умнике, которого оставила удача. Когда-то блестящий ученый, имевший успех у женщин, он носит разные носки с дырками на пальцах, а под облезлым пиджаком -- рубашку без пуговиц с грудью, залитой желтым пятном. Вспоминая оставленную в Польше любовницу, в тоске по которой он стал импотентом, доктор Зорах Калишер показывает крошечную фотографию Нелли залу с жестом и взглядом, полным какой-то жалкой гордости.

Калишер не так стар, как был Гарри, но он, пожалуй, еще более беспомощен, растерян, неприкаян. Нищета, мучительный простатит, тоска по оставленным любимым вконец лишают доктора сил и возможности сопротивляться претендующей на него миссис Копицкой. Труднее всего то, что мешало жить и Гарри, -- постоянно работающий острый и недоверчивый еврейский ум, не дающий возможности обольщаться, стучащий трезвым анализом во время всех сеансов телепатии и видящий за вызванным гадалкой призраком Нелли нанятую польскую девушку.

Рассказ о том, как во время сеанса в поисках туалета доктор встретил спрятавшееся «привидение», запутался в темноте в коридорах и, наконец, в панике, сбитый с толку обмочился, полон жгучего стыда и безнадежности. Позволяя гадалке снять с себя мокрые штаны, Калишер думает о бесполезности Шопенгауэра, Спинозы, Лейбница и «готов к последнему посрамлению своего тела». Он тянет вниз, пытаясь прикрыться, свою рубашку в пятнах, а брюки умершего мужа миссис Копицкой оказываются такими гигантскими, что их нужно держать руками, и напоминают, как мальчиком герой наряжался в брюки спящего отца. Андре Янг играет человека, который как будто застыл в своем стыде, скорби и отчаянии. В спектакле Херманиса, оставляя больше не сопротивляющегося Калишера себе, Копицкая снимает с него рубашку и обряжает в какие-то индуистские ожерелья и головные уборы, словно готовит к какому-то ритуалу. В рассказе Зингера этого не было. Поругание тела старого еврея выглядит трагически смешно: гадалка рисует ему точку на лбу, привешивает слоновий нос, и кажется, что за очками глаза безучастного доктора полны слез.



Источник: "Время новостей", 25.11.2010 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.