Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

28.10.2010 | Театр

Жизнь на кладбище

Новый спектакль Алвиса Херманиса на фестивале «Сезон Станиславского»

У латышей есть традиция: летом в выходные они собираются семьями и идут на могилы близких, но не только для того, чтобы их убрать и украсить. Там же встречаются с друзьями, выпивают, поют, проводят время в приятных воспоминаниях. У такого «дня поминовения» есть название, которое на фестивале «Сезон Станиславского», куда приехал спектакль Нового рижского театра, не слишком удачно перевели как «Вечеринка на кладбище». А потому вышедший перед началом представления актер Гундарс Аболиньш (тот, что играл Соню в спектакле по Татьяне Толстой) специально сказал, что латыши -- нормальные люди, на кладбище вечеринок не устраивают, зато есть кладбищенские праздники -- о них и пойдет речь.

Спектакль чем-то напоминает такой праздник. В нем нет никакого действия, просто на стоящие рядком стулья садятся актеры -- прилично одетые, в костюмах и длинных темных платьях, с духовыми инструментами в руках -- и принимаются вспоминать всякие истории с кладбищенских праздников, одновременно выпивая и закусывая. Ну прямо похоронный оркестр в обеденный перерыв. Иногда берут в руки инструменты и играют. А на экране, рифмуясь с разговорами, меняются черно-белые снимки фотографа и кинорежиссера Мартинса Граудса с рижских кладбищенских праздников.

Одним из первых, как обычно на застольях, рассказывают анекдот о том, как умирает старый еврей. Но шутка звучит не так, как в России. Старик завещает сыну жениться в первый раз на еврейке, во второй -- на русской («Почему?» -- «В постели поймешь!»), а в третий -- на латышке. И на вопрос почему, отвечает: «Должен же кто-то за твоей могилкой ухаживать». Так сразу устанавливается высокая степень самоиронии. В байках, воспоминаниях, анекдотах «оркестрантов» слышится гул голосов; ясно, что истории эти театр, как и для прежних документальных проектов, тщательно собирал и записывал. И кажется, что все главное в жизни латышей закручено вокруг кладбища.

Вспоминают, как в детстве любили эти праздники, как накануне пекли пироги, как наряжались, срезали цветы, встречались с родственниками, расстилали на траве скатерть, раскладывали угощенье. Как мама ссорилась с родственницей, которая принесла пластмассовые цветы. Женщина на кладбище впервые увидела будущего мужа -- заметила, что парень перекрестился, а ведь нельзя было. Вспоминают, какие вечерами устраивали балы. Как ехали из других городов, чтобы на кладбищах встретить одноклассников, увидеть, как изменилась девочка, с которой целовался в школе. Тот, у кого ничего подобного в жизни не было, погружается в чужие воспоминания, будто попадает на застолье в огромную дружную семью, где стоит напомнить о каком-то давнем событии и все радостно подхватывают рассказ. И чувствуешь, что тот выжженный период, что мы называем советским временем, а они -- русским, для латышей был не таким длинным, а их связь с живой народной традицией не прервалась.

Актеры тут вроде бы просто рассказчики, но все же каждый ненавязчиво намечает характер персонажа. Один -- самодовольный, брюзгливый, другой -- заводной, третья -- добрая, ласковая, четвертая похожа на ограниченную школьную учительницу. Истории перемежаются музыкальными номерами из репертуара кладбищенских оркестров. Бетховен и Моцарт звучат дружно, как похоронные марши, и фальшиво, как и должно быть у собранных с бору по сосенке и уже слегка пьяноватых музыкантов. (Странно, если б иначе: актеры, прежде не бравшие в руки духовых, учились играть на репетициях.) Кто-то рассказывает: родственники часто просят сыграть что-то любимое покойным -- рок-н-ролл, например. И под хохот зала трубы заводят все в том же унылом духе битловскую Yesterday. Вспоминают, как раньше на кладбищенских праздниках музыкантам наливали, как они ходили оркестром от могилы к могиле и у десятой играли совсем нестройно, а до двадцатой дойти не могли. Музыканты хвастают, что раньше хорошо зарабатывали, жалуются, что сейчас их мало приглашают: похоронные бюро стали на прощание синтезатор использовать -- это дешевле. «Но должен же человек хоть один раз в жизни, хоть на своих похоронах, услышать живую музыку?» Вспоминают, что это началось в 91-м, когда у всех не стало денег.

Рассказы сопровождаются множеством забавных и замечательных наблюдений. Говорят, что у лютеран нечего есть, а у католиков -- полно, всегда пирожками угощают. Смешно объясняют, почему у лютеран крест ставят в ногах, а у католиков в головах: один из трубачей, улегшись на пол, показывает, что католики, поднимаясь на Страшный суд, сначала перевернутся на живот и только потом, опершись на крест, встанут. А лютеране сядут и тут же схватятся за крест в ногах. Народная теология, народная антропология, даже, как ни тавтологично звучит, народная фольклористика... Рассуждают: если сын к матери на могилу уже год не приходит, страшно представить, что же за отношения у них были. Философствуют, как шекспировские могильщики: в возрасте человека есть такие периоды -- «время призыва», например 45--50 лет, и если ты его проскочил, то еще 10--20 лет проживешь.

Из рассказов про древние суеверия (подвыпивший отец увидел, как парень воткнул лопату в землю, и сразу заехал ему в зубы: ты хочешь, чтобы вся наша семья туда ушла?) и обычаи выпрастывается новая жизнь Латвии. Вспоминают: после войны вместо вазочек для цветов на кладбищах ставили снарядные гильзы, потом появились банки, в 90-е, некоторые попробовали приносить вазочки, но их крали, а теперь можно и вазочки, и инструменты оставлять -- воровать перестали. На экранных снимках цветы стоят в отрезанных пластиковых бутылках из-под колы. Замечают: раньше не хоронили в воскресенье и понедельник, а в последнее время, с тех пор, как многие латыши стали жить за границей, времени нет, авиабилеты диктуют -- хоронят в любой день.

О «русском времени» вспоминают: приходилось в парткомах утверждать текст прощания на похоронах и стихи, что там читались. У латышей есть обязательный ритуал: должен быть ведущий похорон, что говорит над могилой речь. Вспоминают, какие были знаменитые ведущие, артисты из драмтеатра: один красиво говорил, а другой читал стихи. Наверняка здесь рижане кивают, зная о ком речь. Это была очень востребованная и хорошо оплачиваемая профессия, наверное, как сегодня у нас тамада на свадьбах, где тоже подрабатывают известные артисты. Рассказывают, что похоронное бюро «Вечность» преуспевало -- у владельца были осведомители в больницах, отчего он перехватывал всех покойников.

Многие истории похожи на наши, например, как учителя не разрешали ходить с бабушкой в церковь, а потом оправдывались: «Времена были такие». «А почему тогда физичка ходила?» Другие байки похожи на деревенские россказни про чертей, как секретарь парторганизации стоял у ограды церкви и плакал, говорил: «Душой я с вами, но войти не могу». Но сходство иных сюжетов (например, прежнее начальство, которое раньше запрещало ходить в церковь, теперь на всех церковных праздниках стоит в первых рядах) лишь подчеркивает, как много у нас различий. Парадоксальным образом именно то, в чем мы, не узнавая себя, узнаем других, нас сближает.

Премьеру всего месяц назад играли в Вене (актеры смеются: «Такого плохого оркестра там, наверное, никогда не слышали!»). Херманис объявил, что «Кладбищенские праздники» -- последний из цикла документальных постановок НРТ, исследующих латышскую идентичность. Мы видели четыре: «Долгую жизнь», «Звуки тишины», «Латышскую любовь», «Латышские истории». Вероятно, следующие спектакли Херманиса будут совсем другими. Ближайший из них приедет уже совсем скоро -- на фестиваль NET. 



Источник: "Время новостей", 25.10.2010 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.