Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

14.10.2010 | Театр

Сеанс саморазоблачений

В Санкт-Петербурге закончился театральный фестиваль «Балтийский дом»

   

ХХ, юбилейный Балтдом растянулся на целых три недели. Начался он еще 20-го сентября в Москве с презентации праздничной программы. Потом «Театральный ковчег» из многочисленных деятелей театра двинулся круизом по балтийским странам, останавливаясь в Стокгольме, Риге, Таллине, чтобы увидеть новые спектакли режиссеров, многие из которых, как латыш Херманис, эстонцы Нюганен и Оясоо, регулярно привозят свои постановки на Балтдом. 

Основная, петербургская программа, началась 27-го с някрошюсовского «Отелло», которого привозят сюда не в первый раз и любят до самозабвения.

Фестивальный список спектаклей в этом году действительно был ударным, но для москвичей, которые многое уже видели, самое главное располагалось в первые и в последние дни смотра. Главной приманкой начала фестиваля был грандиозный спектакль польского классика Кристиана Люпы «Мэрилин» - первая часть из задуманного им триптиха «Персона». Об этой постановке, посвященной последним дням жизни Мэрилин Монро, мы писали полтора года назад в репортаже из Вроцлава, где Люпа, получая европейскую театральную премию, показывал его многочасовой впечатляющий «эскиз». Весной этот спектакль «Золотая маска» обещает привезти «Мэрилин» и в Москву в рамках большого польского проекта.  Заканчивался фестиваль постановкой другой европейской знаменитости – бельгийца Люка Персеваля, -  который уже в четвертый раз привозит свои спектакли в Питер, но еще ни разу не был в Москве. Персеваль, с прошлого сезона ставший главным режиссером знаменитого гамбургского театра «Талия» привез свою версию горьковских «Детей солнца».

За несколько дней до того на фестивале играли премьеру спектакля Андрея Жолдака «Москва - Петушки» по Венедикту Ерофееву. Главный украинский провокатор и эстет ставил спектакль с труппой театра «Балтийский дом» И то пятичасовое действо, которое он показал, наверное, тоже пока следует считать эскизом, который будет еще меняться и, вероятно, станет короче. Но гигантский зал «Балтдома» к началу спектакля был набит до отказа.

Главной интригой в спектакле Жолдака было то, что роль Венички взялся играть шестидесятидвухлетний Владас Багдонас, любимый актер  Някрошюса, его мощный, немногословный Отелло и мрачный Гамлет-отец. Представить себе, что смурной седобородый Багдонас выйдет в роли мятущегося пьяницы и красноречивого философа, было трудно, но те, кто знает Жолдака, и не ждали, что режиссер сочинит спектакль хоть как-то сопрягающийся с нашими впечатлениями от поэмы Ерофеева. Те, кто хотел увидеть аутентичные «Петушки», постепенно покидали в зал, и к третьему акту театр опустел, по крайней мере, наполовину. Те, кто пришел именно «на Жолдака», кажется, его новыми визионерскими опытами были впечатлены – аплодисментов в финале хватало.

Оценивать сейчас спектакль, который определенно не готов, - трудно. Но по моим предположениям, как его ни собирай, ни отжимай лишнее – в ряд жолдаковских удач, в которых всегда была некая если не идейная, то образная цельность и мощная энергия – он не встанет. Уж очень он дробный, расхристанный, невнятный, стремящийся во все стороны одновременно. Начинаются «Петушки» с длиннющей картины грозы на берегу тряпочного моря. За первые пол часа на сцене не произносят ни одного слова – только светит окошками домик, моргает  в круглом экране-иллюминаторе гигантский глаз, гремит гром и машут тряпочными волнами служители сцены. Глядя на их мучительную физкультуру, неизбежно начинаешь думать о том, что в нашем театре самое дешевое – это рабочая сила, и что в каком-нибудь немецком театре, чтобы махать тряпками вверх-вниз наверняка придумали бы какой-нибудь простенький механизм. Кроме моря есть еще кусок наклонного павильона сбоку сцены, где что-то прихотливое проделывают три девушки, есть чучело лисички, на ухо которой все что-то говорят громким невнятным шепотом, есть Веничка  в двух лицах – Багдонас и его пошловатый двойник, есть вечно пьяная тетка-ангел, еще одна ангельская девушка в белом и мужики-рабочие. Все они первые два действия беспрестанно проделывают какие-то непонятные телодвижения и многозначительные пассы руками, свет зажигается и гаснет, глаз смотрит, гром гремит. В третьем действии Веничка-Багдонас внезапно обрастает длинной дедморозовской бородой и смотрит лукавым хитрецом, ерофеевского текста становится гораздо больше и, хотя он в таком исполнении выглядит студенческим капустником, оставшаяся публика заметно оживляется. Любители трактовать жолдаковские знаки, наверняка смогут много рассказать о том, что символизирует каждый из них, но в целом, что сей сон значит, я объяснять не возьмусь. И единственное, на мой взгляд, что стоило внимания в этом безумном действе – это актерское существование Владаса Багдонаса, который умудрялся, попав в чужеродный мир, будто на другую планету, сохранить свой внутренний ритм и стержень, не впасть в суету и многозначительность.  И в какие-то моменты его присутствие на сцене осмысляло то, чему без него невозможно было приписать никакого смысла.

Гамбургский спектакль Люка Персеваля, напротив, был предельно внятен. С тех пор, как мы видели на Балтдоме персевалевских «Отелло», «Смерть коммивояжера» и, особенно, «Дядю Ваню», мы знаем, что этот режиссер всегда полностью переписывает и сильно сокращает классический текст, делая его предельно острым и современным. С «Детьми солнца» он поступил еще радикальнее – он не просто сократил текст, он оставил в спектакле только те разговоры горьковских бессмысленных интеллигентов, которые касались их отношений друг с другом и с жизнью. И превратил спектакль в сеанс группового психологического тренинга. Никакого действия – только разговоры, признания, разрывы, истерики, раморазоблачения, слезы.

Что нам предстоит, мы понимаем сразу: актеры в современных костюмах садятся перед нами рядком на  скамейке, и один из них торопливо отвечает по телефону, что занят, у него группа, что одна дама влюблена в руководителя группы, а другая… И тут начинаются горьковские разговоры. За спиной участников группы медленно наматывается с одной бобины на другую гигантский рулон бумаги и старуха в черном большой кистью рисует на этом движущемся заднике картинки с русскими подписями - домики, продукты, кресты. Что-то в этом роде рисуют люди на приеме у психотерапевта.

Пьеса Горького,  в которой для русских постановщиков центральной сценой всегда был холерный бунт, а главным - все то, что разделяло занятую собой никчемную интеллигенцию и наступающих на нее плебеев, - вдруг лишилась этого противостояния. Кто из людей, пришедших на этот сеанс,  выше, кто ниже, нам неведомо, дело только в них самих – их силе и слабости, напоре и робости, уме и глупости, желании помочь или отгородиться. Они сидят перед публикой и говорят с ней, словно с другими участниками сеанса – свет в зале так и не погаснет до конца. Чтобы включиться в этот спектакль, нужно неослабевающее внимание к каждому из героев – это нелегко, поскольку приходится постоянно читать многословные титры перевода. Из-за этого внимание иногда уходит и «Дети солнца» кажутся более рациональной и менее страстной постановкой Персеваля, чем предыдущие. Но как бы то ни было, этот умный спектакль встряхивает, он дает возможность по-новому посмотреть на давно привычные и скучные вещи. И оказывается, что нелюбимая, довольно средняя социальная пьеса Горького, говорит о болезненном, о важном, сегодняшнем. И этот, может быть не лучший спектакль Персеваля,  нельзя было пропустить.



Источник: Время новостей, 13.10.2010 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.