Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

01.10.2010 | Театр

Гроб с музыкой

На гастролях Александринки в Москве сыграли премьеру «Укрощения строптивой»

Первый раунд гастролей Александринки в Москве сложили из двух спектаклей. Началось с «Ксении. Истории любви» Валерия Фокина. Эта постановка уже была весной в Москве на «Золотой маске» и особого успеха не имела, хотя в Питере, говорят, спектакль о святой Ксении Петербуржской, ложащийся на местный патриотизм, идет на ура. Когда планировались гастроли, еще никто не знал, что «Ксения» в Москве провалится, но в любом случае

локомотивом этого приезда Александринки была не она, а «Укрощение строптивой» литовской звезды Оскараса Коршуноваса, который обещал показать в Москве шекспировскую премьеру еще до Петербурга, где театр откроет сезон только через два дня.

Москва Коршуноваса видела не раз, начиная с самого первого его, почти студенческого спектакля по Хармсу «Там быть тут» в начале 90-х до «Гамлета», которого год назад привозил фестиваль NET. Кроме того, в Москве он ставил пять лет назад «Смерть Тарелкина» в театре Et Cetera с самим Калягиным. В главные московские любимцы Коршуновас пока не попал, но театралы его высоко ценят за всегда эффектную и жесткую форму, напряженный ритм, за пластичных, тяготеющих к эксцентрике актеров, среди которых всегда есть те, что заряжают зал своей горячей эмоциональностью, как рыжая Раса Самуолите, игравшая Офелию. За рубежом Коршуновас ставит давно, и хотя, судя по всему, работать на чужом поле ему не просто (московский «Тарелкин» удачей не стал), но в этот раз говорили, что режиссер повторит в Александринке свою постановку трехлетней давности из «Комеди Франсез» и, стало быть, покажет нам нечто надежное, уже опробованное и успешное. Не видевшим парижский спектакль, трудно сказать, в какой степени питерский стал его повтором, но удачей он определенно не оказался.

Хотя начиналось это «Укрощение...» забавно и живо: еще при закрытом занавесе на сцену с бранью выскакивал парень в футболке и джинсах с открытой бутылкой в руке, балагурил, ругал погнавшуюся за ним капельдинершу за то, что назвала его хамом, препирался со зрителями, требовавшими Шекспира (наверное, подсадными). Потом стал рассказывать про девушку, с которой расстался, а в конце концов признался, что он актер (Валентин Захаров), улегся на пол и, когда раздвинулся занавес, оказался шекспировским пьяницей Слаем, ради которого слуги Лорда и разыграли «Укрощение строптивой». Когда занавес открылся, все сразу перестало быть живым и веселым. Сцена была плотно набита всякой рухлядью и немного напоминала театральный склад (художник Юрайте Паулекайте). Железная клетка, палки, обломки гигантских гипсовых слепков, какие-то вращающиеся штуковины и конструкции с лестницами, ванна, гроб, шкафы с костюмами, одежные манекены, на верхних ярусах болванки с париками и так далее. В углу за гримировальным столиком было место для Лорда в халате, а прочие актеры на сцене, одетые в черное, почему-то бегали с лаем, будто собаки, корчили рожи, перекрикивались и, по собачьи дыша, вываливали языки. Музыка грохотала, все время что-то носилось и падало, мигал свет, валил дым, кто-то изображал рок-музыкантов. На симпатичного спящего Слая, уложенного в пустую ванну, надевали белые панталоны и чепчик, и когда он просыпался, то начинал играть в ту же игру: строить рожи, кричать и суетиться.

История получалась очень странная. С одной стороны декорация «чрева театра» -- чрезмерная, но тем не менее выглядящая в своей грязноватой насыщенности и многозначности вполне современно. С другой стороны -- актеры, которые играли не просто крикливо и грубо, а как-то архаично, как в помпезной Александринке 80-х при Игоре Горбачеве. Невозможно поверить, что такими стали лучшие актеры этого театра -- Виталий Коваленко, Игорь Волков, Андрей Шимко и даже нежнейшая Юлия Марченко. Но, главное, в этой раздрызганной постановке трудно было узнать Коршуноваса. Сочиняя ее, он явно был не в лучшей своей форме. Сцена, на которой что-то все время гремело и бегало, вызывала тягостное недоумение.

Несколько ярких исторических костюмов с длинными юбками и пышными панталонами висели на одежных манекенах, и на время важных сцен герои в черной «прозодежде» подходили к ним сзади, вставляли руки в рукава и вели сцену как марионетки -- с чрезмерной, кукольной жестикуляцией. В остальное время актеры лазали вверх-вниз по конструкциям, таскали какие-то предметы, пихались или тискали друг друга и вообще отчаянно симулировали активность. Нынешний молодой премьер театра Дмитрий Лысенков в роли Петруччо ничем не отличался от прочих -- так же кривлялся, носился, как наскипидаренный, и через пять минут действия был уже весь в поту. Пару раз он переходил с крика на рокочущие низы обольстителя, но все равно о его герое мы узнали не больше, чем он сам о себе говорил. Красавица Александра Большакова в роли Катарины играла всего лишь вздорную куклу (хотя мне очень понравился трюк, когда она выходила к жениху, вертя в руках сцепленные одежные вешалки, как в восточных фильмах девушки-бойцы вертят ножи). Вполне традиционная лирическая пара из кудрявого влюбленного Люченцио (Тихон Жизневский) и хорошенькой блондинки Бьянки (Мария Луговая) дела не спасала.

Содержательно объяснить, почему на сцене происходило то или другое, не удавалось. Когда вельможи кричали: «Эй, кто-нибудь!», выбегал человек в античной маске, которого, по-видимому, и звали Кто-нибудь. Один из слуг Петруччо почему-то носил под носом торчащие двумя пучками усы, как у артистов, изображающих на детских утренниках котов, да и вообще, кажется, думал, что он кот. Петруччо «ехал» на здоровенной гипсовой лошади без головы, у которой из шеи шел дым, а лошадиная голова валялась отдельно. Катарина в это время билась в клетке среди огромных обломков гипсовых ангелочков. Еще был полый обрубок женского торса, который иногда кто-то носил на себе, как нелепый костюм, и на минутку, уж не помню к чему, на сцену выносили женский скелет с волосами.

Казалось, режиссеру дали снятый с чердака сундук старья, он вынимает оттуда то одно, то другое и вертит перед собой: может, пригодится? И тут же выкидывает: не пригодилось. Смотреть на это больше трех часов кряду было тяжело и грустно.

В конце ноября «Золотая маска» привезет второй транш Александринки: «Гамлета» Валерия Фокина, «Изотова» Андрея Могучего и «Дядю Ваню» Андрея Щербана. Будем надеяться.



Источник: "Время новостей",14.09.2010 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.