Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

19.11.2005 | Театр

Модные и молодые

Последние московские премьеры: остаток октября - начало ноября

Среди важных премьер октября, о которых я писала недавно, была еще одна – чуть ли не самая важная, судя по обилию статей, обсуждающих ее достоинства и недостатки. «Господа Головлевы» в МХТ, поставленные Кириллом Серебренниковым, заранее были объявлены одной из главных премьер сезона, причем, во многом из-за того, что на роль Иудушки был назначен Евгений Миронов. А Миронов, скажем честно,  в сегодняшнем театре, - это «наше все». Ну и конечно, из-за Серебренникова, ни один шаг которого нынче не остается без бурного и пристрастного обсуждения.

Я, признаться, никак не могу понять природы этой всеобщей экзальтации, связанной с Серебренниковым. Речь не о страстных поклонниках – их немало, но в критическом хоре их голос почти не слышен. А о необъяснимом и массовом раздражении, которое этот режиссер вызывает у профессионалов театра.

Бог знает, что тому причиной: неожиданный и быстрый успех, востребованность, продуктивность, отсутствие профессионального диплома, самоуверенные интервью или что-то еще, имеющее явно не театральную природу. Симптоматично одно – ругая Серебренникова, его все время сравнивают с великими деятелями театра, убедительно доказывая, что рядом с ними он пигмей. И никогда – с нынешними коллегами и ровесниками. Ни один другой режиссер из его поколения не оценивается критиками по такому высокому счету, отчего само собой получается, что Серебренников один в ответе за нынешнее состояние отечественного театра. Но это – к слову. А если обращать внимание не на оценки, а только на анализ, то окажется, что статьи квалифицированных критиков – и тех, кто любит Серебренникова, и тех, кто терпеть не может – отмечают в его новом спектакле одно и то же.

Дополнительная интрига состояла в том, что в середине 80-х на мхатовской сцене «Головлевых» ставил Лев Додин и в главной роли был сам Смоктуновский. Спектакль этот большинство театралов помнит хорошо, так что совсем от сравнения уйти было невозможно. 

Серебренников  поставил спектакль темный и мучительный (по этим параметрам, кстати, он был недалек от додинской постановки), умученные персонажи его после смерти продолжали разгуливать по сцене, только полы на их одеждах были не застегнуты, а зашиты суровой ниткой. Каждый из мертвецов появлялся в глубине сцены в кабинке, похожей на пляжную раздевалку, и зажигал над собой лампочку – ну, вот, еще одного засосал насмерть Иудушка. Миронов, еще не простившийся с ролями ясноглазых мальчиков, должен был играть кровососа и дьявола в образе приторного лицемера, роль, длиной в целую биографию: от мальчишки-ябеды в спущенных колготках до сластолюбивого старика. Двадцать лет назад Смоктуновский играл Порфирия Головлева, как само Зло, с невыносимо гнусным взглядом и липкой паутиной речей, которые он накидывал на родственничков, будто петлю.

В мироновском Иудушке не было того масштаба, той силы зла, он был мелкой гадостью, моложавым демагогом-болтуном с оловянным, немигающим взором ящерицы. Даже мамаша Головлева, которую замечательно играла Алла Покровская, смотрела на сына с какой-то изумленной брезгливостью. В сущности, власть Иудушки была не в нем самом, а в его деньгах - в умении подгрести под себя все семейное добро и таким образом сделать всех родственников зависимыми от себя.

Наверное, тот, кто любит искать в театре прямые параллели с жизнью, мог бы говорить, что щедринский сюжет в Художественном театре оказался тесно связан со временем. Спектакль Серебренникова - с мыслью о раздражающей и нестрашной нынешней власти, чья сила только в деньгах, спектакль Додина - с паучьей, многоречивой властью середины восьмидесятых. Но, в сущности, когда смотришь «Головлевых», все эти параллели не имеют никакого значения.

А еще в начале ноября показали несколько весьма симптоматичных «молодежных» постановок. Вообще-то об этом явлении стоило бы как-нибудь поговорить отдельно, поскольку сейчас стал активно функционировать муниципальная программа «Открытая сцена», дающая возможность бездомным режиссерам за маленькие деньги поставить то, что им хочется с теми актерами, которые им нравятся.

Режиссеры и актеры чаще всего оказываются молодыми и играть хотят для молодых зрителей – по их спектаклям можно понять, как эта свежая театральная поросль представляет себе то, что интересно, ново и модно в театре. Если рассмотреть всех, могло бы получиться что-то вроде социологического исследования. Но это – когда-нибудь потом, а пока расскажу о нескольких «молодежных» постановках самого разного происхождения.

Самая шумная из них – «Рыбы-не-мы» (она как раз относится к «Открытой сцене», которая в этом году устроила долгоиграющий фестиваль-смотр спектаклей, поставленных в программе). Комитет по культуре, судя по всему, был не единственным источником денег, потраченных на «Рыб», таким образом у спектакля был хороший пиар, глянцевый буклет, большая выставка в фойе модных фотографов и художников с работами на темы метро и моря и немало участников, включая двух актеров, ди-джея и восьмерых музыкантов.  Содержание спектакля Валюса Тертелиса – это рассказ о теракте на станции Автозаводская (рассказывает диджей Роман Балачин) плюс история знакомства юноши и девушки (Александр Усов и Наталья Мотева) в метро, переросшая в роман и даже свадьбу, которая, видимо, на фоне трагического сюжета должна выглядеть особенно хрупкой. Спектакль этот собрал в кучу весь набор расхожих представлений о том, что нынче в искусстве модно.

Пойдем по списку: в арте модны фотография и инсталляции (ставим галочку - есть), в театре – документальная техника вербатим (есть – подростковые диалоги героев значатся в буклете, как документальные), входит в моду «действительное кино» (есть – фоном спектакля служит съемка в метро одного из лучших авторов фестиваля «кинотеатр.doc» Андрея Зайцева), нынче принято быть социально-встревоженным (есть – смотри сюжет), без клубной культуры не обойтись (есть – и диджей, и местный Боб Марли – Гера Моралес), и еще немножко «настоящей культуры» (есть – Моралес поет что-то в бардовском духе на слова Бродского).

А все это вместе имеет вид беззаботного и бессмысленного глянцевого продукта, который, возможно, не так плохо смотрелся бы на клубной сцене под коктейль с разговорами, а в театре выглядит пшиком.  Это к вопросу о моде и глянце.

Кстати, те же мысли приходили в голову на другом спектакле из «Открытой сцены», победнее и поинтеллигентнее – в начале сезона Константин Богомолов выпустил еврипидовскую «Ифигению в Авлиде». Там мода уже трактовалась, как западная театральная – на резкое осовременивание и сокращение классических текстов. Разве что тут режиссер не решился переписать текст в сегодняшнем духе и высокий поэтический слог Еврипида странновато звучал из уст молодых пижонов в стильных тройках и шляпах. Без некоторого интонационного гламура тут тоже не остались – Авлиду постановщик представил как южное курортное местечко, на программке поместил картинку в духе 50-х с пляжной полуголой молодежью, а фоном пустил легкую приджазованную музыку.

Есть и другой вариант «молодежного» спектакля – претендующий не на гламурность, а на духовность (впрочем, тоже осмысляющий ее в категориях модности).

Такого рода была постановка «Повелителя мух» режиссера Александра Огарева в РАМТе. И само изложение истории Голдинга вышло крайне неудачным – молодые актеры, играющие детей,  разом впали в писклявую тюзовскую манеру с преувеличенными реакциями и вытаращенными глазами. Но это еще было пол беды по сравнению с желанием режиссера выстроить из жестокого сюжета - историю о мученичестве. Он настойчиво сопровождал действие звучанием торжественной музыки, проецировал на экран христианские картины и выстраивал из актеров нелепые подобия средневековых образов христианских святых.

Впрочем, ладно, я совсем не пытаюсь доказать, что все молодежные спектакли никуда не годятся.

Вот, например, «Гедду Габлер», которую теперь играют в фойе на четвертом этаже Центра Мейерхольда, смотреть очень любопытно. В ней, правда, нет ничего специально молодежного, кроме того, что играют молодые актеры, а поставила спектакль старшекурсница Школы-студии МХТ, ученица Гинкаса Ирина Керученко. История Ибсена, сдвинутая на сто лет вперед, в наше время, выглядит вполне естественно и развивается не примитивно. Все происходит в необжитом, затянутом оберточной бумагой пространстве модернового дома со стеклянной стеной (в фойе все это смотрится очень эффектно и фигуры героев, идущих по лестнице на верхний этаж, отбрасывают сквозь стекло огромные тени на стену соседнего корпуса). И тут в чувственно-ледяной Гедде (Елена Лямина) главное – не традиционное стремление к красоте (ей хватает собственной, которой она беспрестанно ходит любоваться), а желание власти. Ничто не доставляет ей такого наслаждения, как понимание, что она держит в руках чью-то жизнь.

Если возвращаться к разговору о моде, то понятно, что эта Гедда тоже сделана в манере нового европейского театра, о котором мы уже говорили – жесткое осовременивание и сжатие (спектакль по массивной пьесе идет всего два с небольшим часа), плюс парадоксальный разбор. У нас этот стиль только осваивают, а в Европе, где давно уже не ставят «костюмных» постановок, он давно в ходу. И буквально на днях вы сможете в этом убедиться – фестиваль Нового европейского театра, закроется пьесой восемнадцатого века «Эмилия Галотти», превращенной Михаэлем Тальхаймером в современную короткую и ослепительную, как вспышка, историю о любви.

(Печатается с сокращениями)



Источник: "Русский журнал", 16.11.2005, "Грани.ру", 05.11.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.