Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.05.2010 | Театр

Театр как исследование жизни

Новые спектакли Алвиса Херманиса в Риге

Фото: Gintt Malderis

То, как любят у нас спектакли Алвиса Херманиса, никому объяснять не надо. И дело не в формальном признании -- три года назад его рижская «Долгая жизнь» получила «Золотую маску» за «Лучший зарубежный спектакль, показанный в России», а две недели назад первая постановка Херманиса в Москве -- «Рассказы Шукшина» -- взяла сразу три «Маски». А в том, что его действительно любят зрители -- залы на гастролях Нового Рижского театра полны, даже если билеты стоят недешево. Так происходит не только у нас, но и по всей Европе, где латыш Херманис сейчас один из самых любимых приглашенных режиссеров, а его театр -- один из самых востребованных на фестивалях. Именно поэтому на премьеры Херманиса всегда съезжаются европейские продюсеры да и российские тоже.

В последние годы большинство национальных фестивалей стало устраивать для продюсеров своего рода «витрины» местных постановок, собирая вместе все, что может иметь гастрольные перспективы. У нас такую подборку делает «Золотая маска», а в Риге -- латышский Институт театра.

Теперь в Латвии программу для продюсеров никак не увязывают с местными фестивалями и конкурсами, тем не менее в последние дни апреля на латышский showcase съехалось беспрецедентное число театральных менеджеров и консультантов. Дело в том, что трехдневная программа кроме прочего включала три новых спектакля Херманиса, и ясно было, что продюсеров интересуют в первую очередь они.

Алвис не раз рассказывал, что его вместе с командой актеров НРТ театр интересует не сам по себе, а как инструмент исследования. И в последние пять лет из 12, что существует в своем нынешнем виде Новый Рижский, почти все спектакли Херманиса сделаны не по литературе, а путем совместного сочинения с актерами, на материале каких-то собственных изысканий театра. Предмет этих поисков, которым посвящено уже десять постановок, -- латышская национальная идентичность (три из них -- «Долгую жизнь», «Латышские истории» и «Латышскую любовь» -- мы уже видели). И, как уверяет режиссер, через две недели премьерой, которая будет сыграна на Венском фестивале, исследовательский проект будет завершен.

Три спектакля, показанных в конце апреля на «латышском шоукейсе», относились именно к этой линии развития Нового Рижского театра. «Дед», поставленный год назад, говорил о латышских солдатах на второй мировой войне, «Черное молоко», премьеру которого сыграли 8 апреля, -- о латышской деревне, «Зиедонис и мироздание» (премьера -- 14 апреля), формально посвященный культовому латышскому поэту советских лет Иманту Зиедонису, в сущности, говорил о месте поэта в мире.

Трехчасовой моноспектакль «Дед» вырос из самостоятельного исследования одного из лучших актеров НРТ Вилиса Даудзиньша. Легенда, которую, собственно, и излагает в зачине к спектаклю Даудзиньш, такова: он хотел найти своего деда, бесследно исчезнувшего в первые дни второй мировой.

История Латвии складывалась так, что исчезнувший дед с равной вероятностью мог попасть в немецкие войска, куда забирали всех без разбора, или мог воевать на стороне советской армии. А еще мог уйти в партизаны, но не те советские, о которых мы все время слышим, а те, что сами уходили в леса, чтобы бороться за независимость Латвии с коммунистическим СССР, подчинившим страну перед самой войной. Отправив запросы во все возможные инстанции и поговорив с сотнями людей, Даудзиньш вместе с Херманисом сочинили спектакль, героями которого были три бывших солдата, носивших имя его деда.

Сцена, на которой играется «Дед», выглядит как комната, заставленная цветами -- в горшках, кадках, ящиках, они занимают все пространство, и актер сидит в окружении коробок и мешков с землей и удобрениями. Даудзиньш по очереди рассказывает про трех солдат и сам превращается в них. Первый -- воевавший в советской армии, теперь живет на востоке Латвии, в самой прорусской ее части. Простецкий мужик, встречающий нас в трениках и голубой майке-алкоголичке, совсем не так прост -- он хитер и напорист, а его рассказы посвящены не столько боям, сколько всяким историям, произошедшим на войне. В их числе немало баек о латышских евреях, которые от местных жителей в той войне терпели не меньше, чем от немцев. «Холокост -- это одна из тем спектакля, -- говорит Херманис, -- им никто не хочет заниматься, а ведь в Латвии до войны жили тысячи евреев. И то, что эти вопросы не решены, влияет на нашу карму». Тот же антисемитский сюжет, но в гораздо более агрессивном виде выныривает и во втором герое -- солдате фашистской армии. Этот дед после войны эмигрировал в Америку, вернулся в 90-х и теперь, сверкая почти безумным взором, рассказывает о том, что, в сущности, Гитлер был во многом прав, и, разоткровенничавшись, откидывает с окна занавеску, за которой висит флаг со свастикой. Оба первых героя, в той или иной степени полные обид, комплексов и злости на то, что в их жизни пошло не так, чем-то напоминают другого персонажа Вилиса Даудзиньша -- водителя автобуса из спектакля «Латышские истории». Зато третий герой, оставивший на фронте ногу, хоть, в сущности, находился во время войны и на той и на другой стороне (или ни на одной из них), открыт, смешлив и добродушен. Он, юный любитель самолетов, вступивший перед войной в Осоавиахим, сначала попал в немецкую армию, обещавшую сделать его летчиком, потом, так и не повоевав, попал в плен к русским и по воле случая стал танкистом (герой смешно на кастрюле показывает, какая ужасная вещь танк, откуда ничего не видно). Но и тут тоже сделал все, чтобы никого не убивать. Заканчивая последнюю историю, Даудзиньш принимается составлять горшки и ящики в одном месте, и к концу спектакля он уже стоит рядом с покрытой цветами горой, будто у свежей могилы.

Русские продюсеры рассказывают, что Херманис категорически отказывается везти «Деда» в Россию. «У нас, -- он говорит, -- тема спектакля всем понятна. 16 марта -- день памяти всех латышей, погибших во второй мировой, неважно на чьей стороне. Но вряд ли можно показать в России спектакль, где ясно, что к герою, служившему в фашистской армии, можно испытывать теплые чувства».

Возможно, это так, хотя мне кажется, что в заинтересованном российском фестивальном зале «Дед» был бы принят не хуже, чем в Риге. Зато спектакль «Зиедонис и мироздание», пожалуй, понять в России будет сложнее, чем «Деда». Уж очень он специфически латышский. Все дело в самом Зиедонисе -- поэте, писателе, публицисте, писавшем и философские эссе, и детские сказки, человеке невероятно активном, популярном, особенно в 70-х, но в то же время члене партии, сильно связанном с властью, а в 90-х много сделавшем для независимости Латвии. Зиедонис с его знаменитой седой гривой во многом культовая фигура для латышей, и спектакль НРТ -- это игра с иконой, а не рассказ о конкретном человеке, который к тому же жив, хоть и тяжело болен. Нахлобучив гротескно огромный седой парик, в роли Зиедониса выходит еще один отличный актер Херманиса -- Каспар Знотиньш.

Спектакль разбит на маленькие истории, почти анекдоты: «Зиедонис и мотоцикл», «Зиедонис и осел» (живой осел и мотоцикл действительно появляются на сцене), «Зиедонис и день поэзии». Зрители хохочут, узнавая в задрапированной на постаменте фигуре с бородкой памятник Райнису, около которого уже много лет идут поэтические чтения, как в Москве у памятника Маяковскому. «Зиедонис и картошка», «Зиедонис и первая любовь», «Зиедонис и шахматы» -- в спектакле используются только настоящие тексты (стихи, публицистика, интервью), но видно, что отношение к герою постепенно меняется. Сначала это нелепое существо, у которого все падает из рук -- все мальчишки сильнее его, девушкам он не нравится. Да и повзрослев, герой тоже кажется каким-то сплошным вдохновенным курьезом. Одновременно показывается, как множится число его клевретов и подражателей (в эпизоде «Зиедонис и спиритизм» люди, сидящие кружком, по очереди надевают такой же седой парик-дикобраз и начинают цитировать поэта). Но постепенно из дурачка герой становится эдаким Иванушкой-дурачком, который только на вид смешон, а на деле умнее прочих. Ну а к концу постепенно получается, что Зиедонис, не переставая быть немного нелепым, оказывается мудрецом, как Ходжа Насреддин. И финал, где поэт присоединяется к общему танцу всех персонажей, пляшущих под музыку Паулса вокруг знаменитой рижской сумасшедшей, до сих пор в ярком платье танцующей в Старом городе, идет под вопли восторга публики.

Разумеется, для того чтобы понять, отчего в конце спектакля весь зал разом встает, выражая свою любовь не столько театру, сколько именно Зиедонису, которого на сцене нет, надо жить в Латвии. Надо помнить детские песенки про букашку, с которыми тут постоянно идет игра, быть в курсе обсуждавшихся поэтом круга публицистических, философских и социальных сюжетов, узнавать ситуации, места и приметы, знать, что вот этот чрезмерно восторженный текст о поэте, произнесенный высоким голосом, принадлежит даме-президенту, ну и так далее. Не зная этого, спектакля не понять. Но, честно говоря, узнать это необходимо и очень хочется, потому что таким образом мы поймем намного больше, чем просто спектакль. Ведь речь идет про «Зиедониса и мироздание», пусть не все, а только в отдельно взятой стране.

Третий спектакль Херманиса из показанных на «шоукейсе», «Черное молоко», пожалуй, самый понятный и близкий России, хоть и не считается среди рижских театралов самым удачным. Здесь речь идет о латышской деревне, которая в результате советских и постсоветских времен в этой крестьянской стране совершенно опустела.

Тут главные герои -- коровы, которых играют украшенные рогами молодые красавицы в нарядных платьях и ярких лодочках на шпильках. Спектакль сделан по рассказам деревенских стариков, повествующих, что корова -- это не домашнее животное, а член семьи, доказывающих, что по характеру коровы -- настоящие женщины (одна даже плакала огромными слезами из-за безответной любви к быку, а потом удавилась на цепи), убеждающих, что те все понимают и утешают в одиночестве лучше людей.

Старухи, в которых по очереди превращаются красавицы с колокольчиками на шее и номерками в ушах, по очереди объясняют, какие имена дают коровам, что они любят, как болеют и как буренок в советские годы заставляли продать, после чего хозяйкам годами снилось, что любимая животина плакала и звала. Ну и рассказ мясника тоже есть, где он описывает, как коров режет, разделывает и куда потом идут кости, кожа и все остальное. И что от этого у него, оказывается, бывает депрессия. В общем, все то, что и мы, наверное, можем услышать от стариков в наших умирающих деревнях, но не спрашиваем.

Говорили, что «деревенская тема» в этом сезоне -- главная для Херманиса, выпустившего уже несколько обращенных к ней постановок (не стоит удивляться, что премьер так много и они идут подряд -- подготовка к этим работам была начата очень давно). Тот же деревенский сюжет будет и в последнем спектакле «исследовательского» цикла, который сыграют в Вене. Он будет посвящен латышскому дню поминовения -- празднику, который люди отмечают на кладбищах, вспоминая об умерших близких. И хотя премьеры еще не было, уже известно, что «День поминовения» привезут в Москву на фестиваль «Сезон Станиславского». Подождем, что скажут наши продюсеры о спектаклях, которые они только что увидели в Риге.



Источник: "Время новостей", 05.05.2010,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.