Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

09.02.2010 | Театр

Госпитальный цирк

На Чеховской юбилейной неделе сыграли мировую премьеру спектакля «Донка»

Разное говорят про московскую публику -- кто-то считает ее снобской, кто-то слишком взыскательной, а другие, наоборот, грубой, невоспитанной, не разбирающейся в искусстве.

Но есть театры и режиссеры, которым жаловаться не на что -- однажды полюбив, московские театралы отдаются им безоговорочно и взахлеб, носят на руках и ставят в графу милых особенностей то, что в других постановках считали бы недостатком.

Понятно, что в этот «список фаворитов» попасть нелегко, но и вылететь трудно, хотя бывает и такое -- охладели же к Питеру Штайну, в 90-х залюбленному московскими театралами до полусмерти. Зато тот фестиваль, у которого в запасе есть козырной постановщик, имеет огромные преимущества перед другими -- иностранный режиссер, подсевший на жаркую московскую любовь, как на иглу, ездит сюда снова и снова, его связи с фестом становятся почти семейными, и он рад делать совместные постановки специально для Москвы.

Фаворитов, разумеется, немного: в арсенале NET -- Алвис Херманис, у Сезона Станиславского -- Эймунтас Някрошюс, а у гигантского Чеховского фестиваля -- сразу несколько. Вслед за Штайном появился Деклан Доннелан, теперь его немного потеснил Робер Лепаж.

А на Чеховской юбилейной неделе мы поняли, что в этом списке утвердился еще один иностранец -- клоун и режиссер швейцарского театра-цирка «Сунил» Даниэле Финци Паска.

Его ностальгическое цирковое шоу «Дождь», в финале которого актеры играли под ливневым дождем в дворовый футбол, несколько лет назад на Чеховском фестивале имело успех. На прошлом Чеховском постановку Финци Паски уже ждали, и пронзительно сентиментальная, нежная, изобретательная фантазия «Туман» -- о детстве в маленьком городке, где, выходя из дома в густой, как молоко, туман, прощаешься навсегда, -- снова прошел на ура, хотя скептики и называли его «Амаркордом для бедных». К тому моменту генеральный директор Чеховского фестиваля Валерий Шадрин уже понял, что вытащил новый выигрышный билет, и договорился с Паской о юбилейной постановке Чехова. Поставить «наше интеллигентское все» языком цирка -- затея остроумная, но рискованная. Впрочем, дальновидный Шадрин тогда уже понял, что мечтательного циркача москвичи занесли в список фаворитов. И не ошибся.

«Донка» цирка «Сунил», поставленная вместе с Чеховским фестивалем и знаменитым швейцарским театром Види-Лозанн, -- это снова набор трогательных воспоминаний, музыки и изысканно-воздушных видений, в которых самого цирка становится все меньше, что жаль.

Клоуны-актеры, как и раньше, начинают представление с пролога, который они читают, переходя с одного языка на другой, даже на запинающийся русский. Все эти рассказы о театре, который 150 лет назад выстроил русский барон в Лугано, а теперь на этом месте школа, где все мы учились, рассказы о том, что в тот день, когда в Таганроге родился мальчик Антон, в Швейцарии родились три девочки, и, конечно, это перекликается с «Тремя сестрами», и тому подобные параллели и совпадения, которые кому-то кажутся значимыми, -- это не содержательная часть, а попытка настроить зрителя на волну театра «Сунил». Волну, на которой как будто случайный набор летучих лирических сцен, туманно-ассоциативными связями соединенных друг с другом и с Чеховым, складываются в единую грустно-ироническую картину.

Поскольку на этот раз спектакль был инспирирован Чеховым -- врачом и больным -- картинки складывались вокруг больничного сюжета и вообще темы хрупкости и недолговечности.

Акробаты в нижнем белье с госпитальных кроватей поднимались в вышину по полотнищам, будто по бинтам, доктор пытался как-то развязать пострадавшую с телом, закрученным в узел, длинный ряд клизм использовали, чтобы пускать клоунские струйки слез. А еще был лед -- громадная люстра с круглыми льдинками-подвесками (привет някрошюсовскому «Гамлету»), которые сыпались вниз и под ногами разлетались осколками; ледяной столик на витой ножке тоже падал и разбивался, а актеры ходили по холодному крошеву босиком.

Но, честно говоря, все то, что сплелось с больничной и вообще трагической темой, -- госпитальный белый цвет и красные оттенки крови, печальные разговоры и тревожное катание медсестрами туда-сюда кроватей -- было не самым сильным в постановке.

Автор спектакля, и без того склонный к избыточной и иногда приторной сентиментальности, в некоторых сценах так давил на зрителя, требуя печали и умиления, что вызывал отторжение. Зато там, где он возвращался к себе, к музыкальному и поэтическому цирку, «Донка» действительно была прелестна. И номер на трапеции, где три сестры в белых многоярусных платьях, будто бы толкаясь на качелях, падали, взлетали и крутились в воздухе, болтая ногами. И стильный номер с лентами-удочками (ведь спектакль и был назван «Донкой» по названию удочки с бубенчиком для глубокой воды, а Чехов очень любил ловить рыбу). Ну и самый веселый номер, где две гимнастки, расположившись на полу, принимали разные позы, а камера, снимающая их сверху, проецировала картинку на высокий экран, отчего казалось, что девушки делают невероятные кульбиты и вопреки всем законам зависают в воздухе.

Похоже, «Донка» -- тот случай, когда никакие переборы, длинноты и прочие «отдельные недостатки» не влияют на отношение зрителей к любимцу.

Огромный зал Театра имени Моссовета все дни показа в финале гремел аплодисментами, вопил от восторга и вставал, чтобы поприветствовать Финци Паску, который выходил на поклоны ну очень счастливый.



Источник: "Время новостей" № 19, 05.02.2010,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.