Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

29.01.2010 | Театр

Под моряцкий оркестр

Чеховская юбилейная неделя началась белорусской «Свадьбой»

«Свадьбу», поставленную Владимиром Панковым по заказу Чеховского фестиваля специально для юбилея, играют в Минском театре имени Янки Купалы почти год, и хотелось бы увидеть, как там она идет. Главный театр Белоруссии -- академический, неповоротливый, традиционный до архаичности -- отдал свою сцену музыкальным безумствам Владимира Панкова, которые и в Москве-то, куда более привыкшей к необычному, до сих пор числят по ведомству эксперимента. Говорят, зал в Минске разделился пополам -- молодежи очень нравится, а немолодые завсегдатаи театра Янки Купалы ужасно негодуют и сердятся, уж не знаю на что. Наверное, на «искажение классики», как принято было говорить в советские годы. Контекст много значит для спектакля, и думаю, что если бы мне пришлось увидеть «Свадьбу» на сцене Янки Купалы, я бы признала, как здорово, что в его тяжеловесном репертуаре появилось столь необычное представление. Да я и без поездки в Белоруссию так думаю.

Но показ спектакля Панкова на юбилейной Чеховской неделе ставит его совсем в другой контекст -- контекст лучшего современного театра, рядом с «Дядей Ваней» Туминаса, премьерами Крымова и Финци Паски. Меняется масштаб -- и относиться к белорусской постановке приходится по-другому.

Последнюю московскую премьеру Владимира Панкова сыграли только что (см. «Время новостей» от 19 января). Почти четырехчасовые «Ромео и Джульетта» казались сильно затянутыми и, как все последние постановки режиссера, строились главным образом из звука, почти совсем обессмысливая текст и превращая речь в музыку, создающую ритм. Одноактная «Свадьба» идет меньше двух часов, но она тоже кажется очень затянутой (особенно в первой половине спектакля) и строится по той же методе.

Со времен своей русско-французской постановки Цветаевой Панков полюбил играть языками, устраивать их переклички, дублировать русский текст переводом. То же он делает и в «Свадьбе», извлекая максимум из полученной возможности пустить в дело кроме хрестоматийного чеховского текста и его перевод на белорусский. Спектакль начинается с торжественного выхода персонажей, и оказывается, что большинство из них размножены: Ятей четыре, Змеюкиных три, мамаш три, и так далее. Значит, можно точно так же размножить среди них каждую реплику: к примеру, два-три раза повторить ее на белорусском, а потом на русском. В добавление к общему несколько похоронно-апокалиптическому тону спектакля воспринимается такой ход очень тяжело: после того, как по четыре раза повторятся первые полтора десятка реплик, да еще в замедленном темпе под мрачные звуки матросского оркестра, делающего акцент на каждой фразе, начинаешь думать не о спектакле, а о том, что если так пойдет дело, то закончится «Свадьба» к утру. Ко второй половине спектакль, правда, становится несколько более энергичным, зал заводят ударные танцевально-эстрадные сцены, вроде той, где одна из Змеюкиных, выйдя к микрофону томной дивой, поет что-то страстное на текст «махайте на меня, махайте». Но мысль спектакля от этого внятнее не становится.

Панков переносит действие «Свадьбы» в советские времена, тут мужчины ходят в мышиных пальто с каракулевыми воротниками и каракулевых ушанках, а женщины носят большие пучки, на Змеюкиных гобеленовые платья-коврики с оленями, а грек Дымба в кепке-аэродроме. Вся декорация строится из дешевых общепитовских столиков на железных ножках, которые то выстраиваются в многоэтажную конструкцию, то расставляются свадебными рядами (художник Максим Обрезков). Тут все музыканты ходят в матросской форме с именем Чехова на лентах бескозырок, а одна из сцен вдруг переносит всех в курортную обстановку -- на простыню проецируются морские виды, а родители невесты в белом будто бы отчаливают от берега на лодке. Все это симпатично, но не совсем понятно к чему -- никакой искры из осовременивания спектакль не высекает. Разве что однажды публика радостно реагирует на встречу белорусского и советского в «Свадьбе» -- когда среди музыкального разностилья саундрамы, включающей даже музыку Стравинского, родители невесты за столом вдруг внятно и нестройно запоют «Олесю» «Сябров».

Владимир Панков не раз рассказывал о потрясшем его совпадении: он смотрел по телевизору старый фильм «Свадьба» (тот, который с Раневской) и только подумал о том, какая это прекрасная пьеса и как бы хорошо ее когда-нибудь поставить, как позвонил генеральный директор Чеховского фестиваля и предложил постановку. Снова услышав эту историю после спектакля, я не могла с разочарованием не подумать о том, как же далеко в своей постановке режиссер уехал от вдохновившего его фильма. А ведь белорусские актеры могли бы сыграть не только звучащую массу, но и интересные роли, это видно. Не у всех есть возможность проявиться в столь перегруженном действе, но даже сейчас можно сказать, что и пожилая усталая невеста, и манерный жених, и курносая бой-баба мамаша -- стоящие актеры. А уж трогательный «генерал» Ревунов-Караулов -- непосредственный, добродушный, сияющий, без конца уплывающий в свои морские воспоминания -- совсем хорош, и лучшая сцена спектакля -- его застольные бормотания.

В содержании панковской «Свадьбы» (коль мы все же считаем, что у нее должно быть какое-то содержание, что это не просто абстрактное музыкальное сочинение с условным текстом), разобраться еще труднее, чем недавно в «Ромео и Джульетте». К примеру, невесту играет очень немолодая и худая актриса (кто-то даже предположил, что она изображает Смерть), увидев ее в первый раз, лысый жених падает в обморок, но дальше эта линия никак не продолжается. Поначалу все складывается так, что жених русский, а невеста переводит ему то, что другие говорят по-белорусски, но и это не всегда соблюдается. В течение спектакля мучительно ждешь, как же сойдутся концы с концами, не сложатся ли те и другие необъяснимые сцены к финалу во что-то понятное, как пазл. Но этого не происходит, более того, финальная сцена совершенно обессмысливает даже то, что к этому моменту складывалось ясно. Растерянного и униженного «генерала», у Чехова безуспешно зовущего «человека» среди бушующей свадьбы, тут с трогательной заботой провожает к двери невеста. Она, правда, тоже намекнет на то, что он взял за визит 25 рублей, но старик только покрепче подхватит ее под руку, а она возопит трагически змеюкинское: «Мне душно! Дайте мне атмосферы!» И спектакль пойдет на музыкальную коду. Похоже, эти два немолодых человека нашли друг друга. Так что нечего было и огород городить.



Источник: "Время новостей", 28.01.2010 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.