Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.09.2009 | Театр

На качелях

«Дядя Ваня» Римаса Туминаса в Театре имени Вахтангова

Не хочу спорить ни с кем. Ни с теми, кто считает, что лучшим спектаклем Римаса Туминаса был давний вильнюсский «Вишневый сад», где старый дом обваливался буквально на головы героям. Ни с теми, кто очень любил также сделанный в родном городе режиссера зимний «Маскарад», где умершая Нина превращалась в занесенный снегом могильный памятник, или парадоксальный «Мадагаскар», иронически трактующий происхождение Литвы. Ни с любителями глумливого «Играем Шиллера» в «Современнике», где тайную записку прятали... не скажу где, ну в очень интимном месте. И даже с теми не буду спорить, кто видит оригинальность в последних шумных постановках литовского режиссера в Москве: в нервном и рваном современниковском «Горе от ума», по-отечески пожуренном Путиным, или в прошлогодней вахтанговской премьере «Троила и Крессиды», где виновница троянских бед Прекрасная Елена оказывалась горой голого бесформенного мяса с хриплым голосом. Теперь даже не хочется все это обсуждать, поскольку Римас Туминас в Вахтанговском театре, которым он руководит уже третий сезон, выпустил спектакль, отменяющий прежние споры об этом режиссере. Чеховского «Дядю Ваню», который смотрится взахлеб, так что почти совсем не приходит в голову задавать вопросы, которые не оставляли на прежних прихотливо-туманных постановках Туминаса. А почему герой делает это? а это для чего? а что тут имеется в виду?

Сохранив свою ироничную интонацию, Туминас поставил спектакль грустный и горький, не про каких-то там суетливых марионеток, резоны которых не понять, а про живых людей. И стало ясно, что труппа Театра Вахтангова, давно уже имевшая безрадостный вид, находится в отличной форме, а Туминас знает, в каком случае надо отказаться от дуракаваляния и не заваливать артиста мусором режиссерских штучек. Вот тут-то зритель и откроет рот.

Это я к тому, что, на мой взгляд, «Дядя Ваня» -- лучший спектакль Туминаса, самый ясный и человеческий и в то же время самый оригинальный и личный. Причем, судя по отзывам, спектакль от показа к показу растет и набирает силу. Теперь видно, что последний сезон, когда вокруг режиссера шла некрасивая возня и шла речь о том, следует ли оставлять чужака на должности руководителя крупного московского театра, Туминас не суетился, а спокойно готовился к своей главной премьере. И вся эта история, к счастью, закончившаяся благополучно, не удостоится даже строчки в хрестоматии, куда войдет туминасовский спектакль. И слава богу.

Туминас, так же, как Някрошюс, постоянно работающий с замечательным литовским композитором Фаустасом Латенасом, в этот раз наполнил постановку музыкой так, что она перестает нести только «прикладную» функцию интонационного фона и акцентов, став столь же существенной частью спектакля, как в балете, где все действие определено и задано ею. Причем Латенас музыкальную ткань строит на очень популярных мотивах -- песенных, танцевальных, каких-то пошловатых вальсочках и т.д., но все это складывается в напряженную, тревожную, тянущую душу звуковую среду. Кажется, влияние этой музыки даже чрезмерно -- Туминас не в силах оказаться ни от одного акцента, который она дает, отчего действие превращается в череду изматывающих эмоциональных пиков, зрителя бросает как на качелях, каждый следующий взлет кажется ударным финалом, но таких финалов уже в первом акте десяток. И каждый хочется заключить в рамку, запомнить и потом показывать отдельно. Как, например, ту сцену, где дядя Ваня (Сергей Маковецкий) стреляет в Серебрякова (Владимир Симонов). Первый раз мы слышим выстрел за сценой, второй -- все уже происходит напоказ, на авансцене. Елена Андреевна (Анна Дубровская) и старая мамаша Войницкая (Людмила Максакова) картинно бросаются заслонять профессора своими телами, а тот, эффектно отодвинув женщин, выходит и становится, гордо выпятив грудь, прямо под пистолет. Но даже в упор бедный, нелепый Ваня не может и задеть врага. И когда дядя Ваня хочет выстрелить в третий раз, Серебряков разворачивается и очень медленно, под музыку, в сопровождении всех домочадцев уходит в глубину сцены. Ваня суетится, целится в спину, как на расстреле, но, дойдя до задника, вся шеренга разворачивается и угрожающе идет прямо на него, будто на подиуме, подойдя вплотную, снова уходит, а Ваня все панически и бестолково бегает со своим пистолетом.

Все актеры играют в остром, почти гротескном рисунке, но почему-то это не превращает «Дядю Ваню» в карикатуру; наоборот, подчеркивает нюансы и неожиданные повороты чеховской истории, новый взгляд на нее.

Вот нянька (Галина Коновалова) -- эдакая старая дамочка в пудре, с крашеными губами и цветком в волосах, кокетливая и явно пьющая. В доме Войницких она «работает манульщиком» и буквально завязывает в узел больного Серебрякова. Людмилу Максакову в роли мамаши Войницкой невозможно узнать: в темном паричке-каре, темных очках и длинной юбке-карандаше, она кажется прямо-таки суфражисткой, при этом лихо задирает юбку и впадает в неостановимо-истерический смех от восторга перед Серебряковым.

Изумительная чета Серебряковых -- Владимир Симонов и Анна Дубровская играют гармоничную пару очень подходящих друг другу супругов. Оба картинные, высокомерные, замедленные. Ночная семейная сцена с капризным и мучающим молодую жену стариком-профессором превращается в театр друг для друга, полный сексуального напряжения и взаимного истерического восторга. Они похожи даже в мелочах, например, в отвращении к чужому прикосновению. Вот величественный, пафосный профессор выслушивает обвинения дяди Вани на семейном совете. Тот опять суетится, виня зятя в своей пропащей жизни, хватает его за рукав, припадает к плечу, а профессор брезгливо отодвигается. А вот красавица Елена, высокомерно мирясь с Соней, холодно прикасается к ее щеке, а когда та вытянула губы для поцелуя, испуганно-брезгливо ее отстраняет. Соню играет юная Мария Бердинских -- играет почти ребенком, истовой крошкой в скучных подростковых платьицах и тяжелых ботинках, некрасивой серой мышкой, искренней, трогательной и звонкой.

Разве что Астров (Владимир Вдовиченков) -- брутальный, но не слишком содержательный ковбой в шляпе и кожаной жилетке, и Телегин (Юрий Красков), превратившийся в крикливого и несмешного клоуна в чаплинском котелке, пока не дотягивают до уровня остальных персонажей. Быть может, именно поэтому, чтобы прикрыть актеров, Туминас все свои «штучки», от которых в «Дяде Ване» почти отказался, отдал этим двум персонажам.

Но как бы ни были хороши или не очень все прочие актеры, дело-то все в дяде Ване, в Сергее Маковецком, который давно уже в Вахтанговском театре не играл ролей такого класса -- в этом шизоидном умнике с какой-то дурацкой, кривой, дергающейся походкой, в пятидесятилетнем мужчине, суетливом и нелепом, беззащитном и неприспособленном к жизни, как ребенок.

Кто видел афиши, развешенные в метро, помнит странное лицо Маковецкого , где кто-то раскрывает ему глаза. Это из последних минут спектакля. Когда все уехали и маленькая Соня пытается растрясти совсем бесчувственного дядю Ваню, которому Астров только что для успокоения вколол морфию, она вытаскивает его танцевать. Соня таскает и кружит большое вялое тело по сцене, а потом, отчаявшись, протягивает руки, чтобы открыть ему глаза и раздвигает пальчиками улыбку. С этим клоунским лицом -- вытаращенными глазами и идиотской наклеенной улыбочкой -- Ваня долго-долго по-клоунски же пятится в глубину сцены, пока не скрывается в темноте. Забыть это трудно.



Источник: "Время новостей",21.09.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.