Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.07.2009 | Театр

Клоун из сахара и слез

На чеховском фестивале показали спектакль «Икар»

Те, кто на прошлом чеховском фестивале полюбил канадский цирковой спектакль «Дождь», а в этом – восторгался ностальгическим  и чудесным «Туманом», поставленным в том же цирке «Элуаз» все тем же швейцарцем Даниэле Финци Паска, ринулись на его моноспектакль «Икар», полные счастливых ожиданий. Ничего удивительного: и сами спектакли Финци Паска, несмотря на его славу постановщика гигантских шоу (вроде закрытия ХХ Олимпийских игр в Турине), показывают, что он человек нежный, сентиментальный, с развитым воображением, а уж биография режиссера-клоуна располагает к нему еще больше.

Пишут, что швейцарский итальянец Финци Паска, которому сейчас  сорок пять, когда-то начинал, как гимнаст и клоун, но в 19 лет он на три года уехал в Индию, где работал с обреченными больными детьми. Когда вернулся в Швейцарию, то создал «Театро Сунил», под маркой которого выступает до сегодняшнего дня, причем Сунил – имя смертельно больного мальчика, которого Финци Паска встретил в Индии. За отказ служить в армии актер ненадолго сел в тюрьму, где и сочинил свой первый спектакль «Икар» - монолог о стремлении к свободе. Согласитесь, такая биография много обещает, ведь когда человек остается один на один с залом, его личные качества имеют не меньшее значение, чем актерская техника.

При входе в театр зрителям раздавали листочки с подробным описанием сюжета «Икара» - сказали, что Финци Паска не хочет никаких посредников-переводчиков между собой и зрителем и рассчитывает, что даже не знающему языков зрителю, если он понимает в общих чертах о чем речь, в «Икаре» не потребуется объяснений. Впрочем, когда кудрявый актер в мешковатом костюме вышел перед спектаклем на авансцену с переводчицей и заговорил на простом английском, московский зал хором заорал, что все понимает, перевод не нужен и, судя по дальнейшей реакции, не обманывал.

В прологе Финци Паска рассказал, что в тюрьме он попал в «двухместный номер» и чтобы не скучать, они с соседом все время сочиняли и рассказывали друг другу истории. Выйдя из тюрьмы, он продолжал рассказывать про больничного Икара в квартирах своих друзей, а потом вдруг получил приглашение от какого-то фестиваля сделать из этого спектакль. Но поскольку речь идет об истории для одного, то сначала была идея устроить на сцене такую же комнатку, где будут сидеть рассказчик со слушателем, а для зрителей прокрутить в стенах дырочки, через которые они могли бы подсматривать. Фестивальному продюсеру такая идея не понравилась. «Так что теперь, - говорит Финци Паска, - вы просто представьте себе, что видите на сцене такую комнату». Он объяснил, что собеседник ему все равно нужен, и он выберет из зрителей партнера сам. И пошел в зал  рассматривать публику, смешно комментируя: «Мне нужен худой, толстые могут расслабиться… Почему-то все читают программки или смотрят в потолок… Что вы все едите в Москве?..» В конце концов, он нашел в первых рядах милую тоненькую девушку и повел ее за кулисы.

Когда занавес снова открылся, на сцене были две больничные кровати под сетчатыми балдахинами.  Даниэле и приглашенная девушка, уже переодетые в длинные ночные рубахи, лежали по кроватям. На вопрос, как ее зовут, девушка ответила: «Маша, Мария», и герой стал ее называть Маша-Мария. Дальнейший спектакль – неостановимый монолог героя, бурлящий той искусственной приподнятостью, с которой обычно говорят люди, желая расшевелить молчаливого и грустного собеседника. Ничего специально клоунского в Даниэле не было, если не считать классических гигантских ботинок, а потом и лица, клоунски разрисованного жженой пробкой – герой рассказал, что находится в этой больнице уже три года и очень боится уколов от перевозбуждения, которые ему тут делают насильно, а разрисованное лицо помогает ему не бояться.

По сюжету у соседа Даниэле парализованы ноги, и герой, рассказывая про своего погибшего друга, с которым они мечтали улететь из больницы, -  все время хлопочет вокруг Маши-Марии. Усаживает ее в кровати, надевает ей накидку своего друга из перьев, таскает на закорках, как бы уча летать, болтает, что летать, как птица, легче легкого, только надо потренироваться. У него самого нелепо заправленная в штаны длинная рубашка выбивается из-за подтяжек, будто крылья, звучит чувствительная музыка, нежная молчаливая девушка, слушая трогательные рассказы обаятельного Даниэле, кажется, тихо обливается слезами и все идет к тому, чтобы весь зал от чувствительности ситуации окончательно растекся лужей слез. Особенно к финалу, когда Даниэле, поставив, наконец, свою соседку на ноги и, сняв с нее больничную рубаху, распахивает перед Машей-Марией шкаф, откуда полутемную сцену заливает светом, будто из окна, и отправляет девушку в полет. Но как бы ни был мил Финци Паска, как бы ни хотелось воспринимать всю эту историю простодушно, и как бы ни писал корреспондент «Three weeks. Theatre Review», что «нужно безнадежно зачерстветь душой, чтобы не поддаться очарованию этого ошеломляющего представления», поддаться ему не удается. 

Вся эта однообразная сахарно-сентиметальная интонация, педалирующая трогательную нелепость и умилительную беззащитность трепетного героя, превращает «Икара» в соковыжималку слез, машину по эксплуатацию зрительской чувствительности, которой хочется сопротивляться. Так что при всей симпатии к Даниэле Финци Паска, и уважению к тому, как серьезно он работает (а в оргкомитете фестиваля сказали, что актер категорически отказался от подсадки и действительно выбирал каждый раз нового подходящего партнера из зала), полюбить этот спектакль не удалось.

Но на постановки Финци Паска это не распространяется: Чеховский фестиваль заказал режиссеру на следующий, юбилейный для Антона Павловича Чехова фестиваль, тематическую цирковую постановку, и вот на эту премьеру мы все снова понесемся, полные радостных ожиданий.



Источник: "Время новостей", 20.07.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.