Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

07.07.2009 | Колонка / Религия

Гром в летнюю ночь

Неоязыческий миф против гнёта цивилизации

Современное язычество нынче на подъёме по всему христианскому (а для многих уже и постхристианскому) миру. Пантеон крупнейшего движения этого толка на Западе — викки — вмещает в себя очень разных персонажей. Это могут быть и античные боги и богини, и германские, и кельтские. А иногда и привозные — из Азии. Все они — лишь проявления высшей божественной четы (поэтому иногда виккане предпочитают именовать себя не поли-, а дуотеистами). Женщины играют в движении ведущую роль, но это не воинственный феминизм. Признай, что их неправедно подвергали гонениям, и тебя радостно примут в дружные ряды. Ведь высшая гармония женского и мужского (угадали, инь и ян) и есть залог существования нашего мира. Ритуалы викки прославляют эту гармонию, а также гармонию с природой.

Вот выходит какой-нибудь ньюйоркец из своего офиса на суетном Манхэттене, переезжает через мост Вашингтона и едет вдоль Гудзона. Через час доезжает до чудесной полянки, где ждут его товарищи по ковену (группы, во главе которой стоят жрица и жрец). С ними он и совершит магический ритуал, в котором сексуальное раскрепощение сочетается с растворением в природе.

Мне в связи с виккой вспоминается «Сон в летнюю ночь» Шекспира. И это вовсе не случайная ассоциация. В оригинале пьеса называется «Midsummer Night’s Dream», где midsummer — «летний солнцеворот», один из главных языческих праздников. В пьесе Шекспира царит та же атмосфера колдовской игры, что и на сходках виккан, и герои греческой мифологии запросто перемешаны с персонажами британского фольклора. Сексуальная природа игры, по свидетельству очевидцев, была особо подчёркнута в знаменитой постановке Питера Брука в Королевском Шекспировском театре. Любовное зелье шалуна Пака заставляло героев безоглядно отдаваться страсти. Ренессансное раскрепощение плоти, явленное в пьесе, режиссёр срифмовал с сексуальной революцией. На дворе стоял 1970 год.

Летний солнцеворот (Иванов день у восточных славян) празднуют и наши родноверы, ярые приверженцы громовержца Перуна. Здесь тоже сексуальные игры и растворение в природе.

Но, приглядевшись, замечаешь различие. Виккане никоим образом не настаивают на своей исключительности. У родноверов преобладает иной дух — национальной избранности, кровного единства и самозабвенного почитания предков. Даже прыгая через костёр, а потом отправляясь «мять траву» в поисках удовольствия, они не должны забывать о величии славянской прародины. Иногда это пестование национальной памяти выливается в инвективы против тех, кто не может её разделить. Неоязыческое движение староверов-инглингов видит причину всех русских бед в иудаизме, а заодно и в породнённом с ним христианстве.

Что же, любой куст, высаженный на отечественную почву, вырастает в дерево, отмеченное родовыми признаками неласковой нашей природы? Нет, в отношении неоязычества это определённо не так. Зародившись в Европе в позапрошлом столетии, оно изначально содержало в себе множество потенций, которые по-разному реализовались в разных культурах.

«Век девятнадцатый, железный» многих заставил усомниться в безусловном благе цивилизации. На его излёте всё громче раздаются голоса критиков прогресса — он превращает человека в бездушную марионетку, подавляет естество, разрывает связь с природой, разрушает человеческие отношения, размывает национальную идентичность.

Критика распространяется и на христианство: его обвиняют в насилии над суверенным эго и уступках рационализму, который разрушает живое мистическое чувство. А не поискать ли его в храме природы? И вскоре выясняется, что великий Пан вовсе не умер.

Хотя интерес к языческому прошлому рос с ренессансных времён (колдовские игры «Сна в летнюю ночь» отсюда), именно теперь под напором технической цивилизации спасение всё чаще видится в баснословном прошлом, когда дух не подавлял плоть, ум — чувства, боги говорили с человеком напрямую, а кровь и почва давали ясное представление о родовой сущности. Зарождается новый миф, предлагающий универсальный рецепт освобождения от любых форм цивилизационного гнёта. И каждая культура извлекает из него то, что ей приходится по нутру.

Немцев изначально захватила национальная идея.

Вопрос этот оказался для них болезненным — формирование немецкой нации проходило с запозданием. Не успела она сложиться, а над Volkseele уже нависла угроза, переживали взращённые на романтизме германцы. Единственная опора в героическом арийском прошлом. Неудивительно, что в начале прошлого столетия в лесах под Мюнхеном совершались жертвоприношения коня громовержцу Тору и ритуалы поклонения солнцу, которое изображалось как арийский солярный символ — свастика. К чему это привело, хорошо известно.

Британцы ополчились на христианскую мораль.

Игривые духи природы взбунтовались против викторианского ханжества. В 1921 году египтолог Маргарет Мюррей выпустила книгу «Колдовской культ в Западной Европе», где рассказала, как инквизиция загнала в подполье, а потом и уничтожила культ Великой богини, который существовал в Европе с древнейших времён. Коллеги раскритиковали Мюррей за мифотворчество, но именно оно и вдохновило художественную интеллигенцию. «Великая Богиня» поэта Роберта Грейвса во многом обязана воображению Маргарет Мюррей. Как и викка, созданная Джеральдом Гарднером после Второй мировой войны. Если Мюррей ещё окорачивала свою фантазию наукой, то Гарднер и не пытался этого делать. Он преследовал вовсе не теоретические, а практические цели и создал новую религию, которая сочетала совершенно вольные реконструкции англосаксонского колдовства и магические ритуалы, которые ему довелось наблюдать в Азии.

Американцы обогатили неоязыческий синтез шаманизмом.

Теодор Розак в книге «Создание контркультуры», вышедшей в 1969 году, посвятил шаману что-то вроде гимна. Его экстаз видится автору единственно адекватным способом восприятия мира. Это живой мир, населённый духами, с которыми возможно личное общение. Как далеко это от разлагающего природу на атомы взгляда технократа. Ведь технократ — это тоже колдун, но колдун плохой, поскольку современная наука — элитный механизм подавления и манипуляций. Истинный шаман, напротив, добр. Его визионерство открыто для всех. Оно помогает счастливо жить среди живой природы, которая остро нуждается в защите. Вот почему он пример для молодёжи, совершающей эгалитарную революцию духа, утверждал Розак. Его усилиями в контркультуре неоязыческий миф окончательно денационализируется и приобретает либеральный пафос. То есть становится чем-то диаметрально противоположным немецкому варианту. С тех пор много воды утекло, контркультура потеряла свой напор, но неоязычники остались и даже притёрлись к мейнстриму. Капелланы-виккане есть нынче даже в американской армии.

После того как на Россию свалилась религиозная свобода, в ней получили хождение как немецкая, так и англосаксонская версии.

Поначалу совершенно очевидно преобладала первая. Она вступила в резонанс с дореволюционными поисками славянско-арийской общности, которые носили элитарно-эстетский характер (Владимир Стасов, Николай Рерих). Но у их не слишком отягощённых культурой наследников страх потери национальной идентичности запросто выливался в борьбу арийского духа с жидомасонским заговором. Иногда они пытались расширить свой пантеон за счёт отождествления славянских божеств — Рода, Велеса, Перуна — с индийскими, особенно выделяя Шиву. Видимо, пленяясь его безудержной воинственностью. Не останавливало даже отсутствие у этого плясуна-разрушителя правильного арийского происхождения (Шива — автохтонное дравидское божество).

Однако росли ряды и поклонников англосаксонского варианта. Празднование Хеллоуина и увлечение заморским ведовством вдохновляют разные молодёжные субкультуры. Колдовские игры на лужайках сочетаются у них с экологическими заботами. Импортный шаманизм кастанедовского толка вступает в причудливый синтез с шаманизмом российским, возрождающимся в ряде национальных автономий от Тувы до Бурятии. Недавно были попытки организовать на этой почве общероссийское движение и выбрать верховного шамана.

Язычество этого типа влияет и на певцов славянского превосходства. Мечта о чистоте природы всё чаще сочетается у них с мечтой о чистоте крови, а то и выходит на первый план. Об этом свидетельствует Битцевское соглашение, подписанное многими московскими «неославянами». В нём они отрекаются от националистических крайностей.

Имеет мирное неоязычество перспективы и за пределами молодёжной тусовки. Романтическая мечта о магическом слиянии с природой пришлась по нутру не только обеспеченным горожанам Запада, но и нашим, вовсе необеспеченным.

Разница в том, что на тех цивилизация не только давит, но и приносит какие-то блага. На наших же просто давит. Поэтому у отечественных неоязычников к романтизму примешивается добрая доля утилитаризма. То, что для западных людей отдушина, для наших ещё и способ подкормиться и подлечиться. Отсюда интерес к народным методам лечения и огородничеству. Свидетельство тому движение «Звенящие кедры России», созданное «российским Кастанедой» — Владимиром Мегре, автором цикла книжек о сибирской колдунье Анастасии. Это явная попытка коммерческого использования языческого мифа. Не исключено, что удачная. К идее движения о раздаче «родовых поместий» для создания экологически чистых хозяйств с интересом отнеслись некоторые региональные политики в безбрежной и голодной нашей Сибири.

Во времена экономического кризиса число тех, кому по душе взаимовыгодное общение с природой без увлечения расистскими фантазиями, может возрасти.



Источник: "Частный корреспондент", 24.06.09,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.