Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

04.06.2009 | Галина Ковальская. IN MEMORIAM / Общество

Законсервировавшиеся

У власти развязаны руки

Российские "правые" окончательно уверовали, что рыночная экономика может успешно развиваться и без либеральной политической системы

Весной 2001-го Владимир Мау, глава Центра экономических реформ при правительстве РФ, один из самых ярких игроков гайдаровской команды, в разговоре с автором этих строк высказался в том смысле, что либеральные ценности все глубже проникают в общественное сознание, а либеральные идеи стали почти официальной идеологией. Я, признаться, опешила. Процесс сжирания НТВ был в самом разгаре (на тот момент опальному каналу в его прежнем виде оставалось жить меньше месяца); Гусинский был «объявлен в международный розыск», а все прочие олигархи приведены в состояние повышенной нервозности и один за другим клялись в верности президенту; советский гимн был восстановлен в своих правах - словом, атмосфера в стране, как мне казалось, царила препаршивая. А тут один из главных российских либералов демонстрирует такой оптимизм.

«Могли ли вы еще недавно предполагать, что дискуссии об экономической политике будут вестись не между коммунистами и демократами, а между Чубайсом и Илларионовым?» - парировал Мау мои сомнения.

И стало понятно, почему Гайдар и его единомышленники решительно поддержали Путина и даже войну в Чечне и почему не слышны были их голоса, когда уничтожали независимые СМИ... Наши правые в какой-то момент вспомнили марксистский тезис о первичности общественного бытия и экономики и решили, что главное - торжество частной собственности и свободного рынка, а все остальное приложится. Теперь для них либерал - тот, кто за рыночную конкуренцию, а их отношение к свободе слова или бомбардировкам чеченских сел зависит от того, поддерживает ли президент снижение налоговых ставок. После прихода Путина к власти в СПС разве что Борис Немцов время от времени вспоминает о правах человека и гражданских свободах и пытается как-то оппонировать президенту. А Гайдар, Чубайс, тот же Мау, Илларионов - наиболее авторитетные и влиятельные политики из числа либералов - не говорят о безобразиях, а лишь о «постреволюционной стабилизации» и о том, что президент - единственный гарант экономических реформ.

Помнится, перед выборами в Госдуму 1995 года, когда возглавляемый Гайдаром «Демвыбор России» занимал резко антивоенную позицию (шла первая чеченская война), я спросила Егора Тимуровича, как ему кажется, прибавляет ли эта оппозиционность им голосов. Он ответил гордо: «Думаю, мы скорее потеряли. Но разве можно было иначе?» Прошло четыре года - оказалось: еще как можно! На днях довелось напомнить Леониду Гозману, помощнику Чубайса и влиятельному функционеру СПС, как накануне выборов 1999-го его шеф, Анатолий Борисович, во время теледебатов с Григорием Явлинским обвинил последнего чуть ли не в измене родине лишь за то, что тот не одобрил вторую чеченскую войну.

«В Чечне возрождается наша армия!» - воскликнул тогда Чубайс. «Это была правильная позиция, - улыбнулся мне Гозман. - Она принесла нам голоса».

И это правда. Не от злокозненности или порочности правые выбрали нынешнюю позицию - их жизнь заставила. Российское общество, в конце 80-х жаждавшее (по крайней мере его наиболее активная часть) прежде всего свободы слова, печати, манифестаций, самовыражения, за десять лет радикально изменилось. Сколько там человек вышло на митинг в защиту НТВ? Вспомнить смешно! А за ТВ-6 вообще почти никто не почесался. Это при том, что как раз перед отъемом лицензии ТВ-6 запустило самый рейтинговый проект «За стеклом». Представляете, сколько народу высыпало бы на улицу в 91-м, если бы Горбачев попытался прикрыть российские «Вести»? А сколько выходило защищать Литву! Шахтеры тогда вообще политическую забастовку за ликвидацию поста президента СССР организовывали. Сейчас подобные страсти могут кипеть разве что из-за невыплаты зарплат или против реформы ЖКХ. Еще в середине 90-х общество, хоть и не сразу, но ко второму году чеченской войны стало от души сочувствовать жертвам бомбежек и «зачисток» и сумело добиться прекращения войны. Вторая же чеченская была принята на ура практически всеми. И даже теперь, когда война затянулась и стала непопулярна, античеченские настроения и готовность к любому насилию в отношении чеченцев нарастают в обществе вместе со стремлением закончить войну. На протяжении 90-х наши сограждане утвердились в мысли, что свобода и права, свои и особенно чужие, не так важны, как государственная опека и защита, и что вполне можно пожертвовать свободой и правами во имя «сильного государства» (понимаемого зачастую как репрессивное). Маятник общественных настроений качнулся от либеральных к государственно-патриотическим. В самом деле, «постреволюционная стабилизация».

В 95-м «Демвыбор» сохранил лицо, но не прошел в Думу и едва сохранился как политическая сила. В 99-м СПС не только прошел, но и набрал неожиданные даже для его лидеров 8,5%.

Конечно, он прихватил «чужие» голоса: в начале 2000-го во время социологического обследования, проводившегося в одном провинциальном городе среди избирателей СПС, вдруг выяснилось, что эти избиратели твердо стоят за государственное регулирование экономики и убеждены, что Россия должна «не подражать Западу, а двигаться своим, свойственным лишь ей путем». Но и классический «правый» электорат к 1999-му приветствовал войну и не желал, да и теперь не желает, слушать никаких «правозащитных благоглупостей» (именно так выражается в последнее время мой добрый знакомый, некогда поклонник диссидентов, а ныне приверженец Гайдара с Чубайсом). Слово «правозащитник» произносится в сегодняшней России почти с пренебрежением. Немудрено, что наши умные правые испугались перспективы оказаться в политических маргиналах. И ход их мысли вполне понятен: пока в стране нет слоя, нет общественной силы, способной последовательно отстаивать ценности прав и свобод, «серьезные» политики не будут выступать на эту тему. А вырастут эти силы, согласно марксистской логике российских либералов (их правильнее было бы теперь именовать «консерваторами», да они и сами все чаще себя так называют), не раньше, чем окрепнет слой свободных предпринимателей. То есть сначала экономические реформы, а права и свободы потом, на закуску.

Однако вопрос, можно ли в современной России создавать либеральную экономику и одновременно отстраивать «вертикаль власти» в нынешнем ее виде, то есть подгребая «под президента» все общественные и государственные институты, остается открытым. К примеру, отсутствие независимого суда приводит к тому, что экономическая конкуренция сплошь и рядом подменяется неэкономической. Типичная история: у фермера, у которого производительность труда в хозяйстве раза в полтора-два выше, чем в соседнем ЗАО (бывшем колхозе), это самое ЗАО спокойненько отбирает землю. По суду, разумеется. Судья у нас не желает ссориться с местной администрацией, а местная администрация всегда дружит с колхозами, а не с фермерами. Никто и ничто не мешает региональным или местным властям отобрать предприятие у эффективного, но «не своего» собственника и передать неэффективному, но «своему».

Это рынок? И как, если не развитием подлинно независимых суда, аудита, арбитража и (уж извините) СМИ, можно с этим бороться?

Беда наших правых в том, что, как замечает видный российский политолог Игорь Клямкин, «в современной России нельзя быть либералом и консерватором одновременно, потому что либеральные принципы и ценности до сих пор проходили здесь по разряду невоплощенного, в общественном и государственном укладе не укорененного». Другими словами, «консервировать» либеральные институты и традиции у нас рановато - их еще надо создавать. Те, кто некогда называл себя либералом, по существу разделились на «экономическое» большинство: СПС и близкие ему политики, и малюсенькое, еще меньше СПСа «правозащитное» меньшинство - «Либеральная Россия» (субсидировать которую осмеливается только Борис Березовский). По-настоящему и тех, и других трудно назвать «либералами»: первых потому, что либерал все же от слова «свобода» (любая, а не только экономическая), вторых потому, что в упоении от своей оппозиционности они не замечают несомненно либеральных действий правительства в сфере экономики. В итоге либеральная позиция вообще не звучит. Черт знает, что творится вокруг «дела Буданова» (российского полковника, изнасиловавшего и задушившего девятнадцатилетнюю чеченку), доносятся лишь громкие вопли тех, кто называет Буданова «героем» и «лучшим русским» и требует его немедленно отпустить, а правые - как воды в рот набрали. Журналист Григорий Пасько получает срок по явно сфабрикованному обвинению в шпионаже - чем не повод заявить свою позицию о роли и месте спецслужб в правовом государстве. Ничего подобного - только тонкие голоса правозащитников слышны, а записные либералы-экономисты, видно, считают, что не их это забота.

А проблема чеченских беженцев? Тоже ведь политический вопрос, по которому надо бы высказаться. Или СПС разделяет позицию президента и в этом вопросе и готов запихивать этих людей обратно в Чечню?

А у власти развязаны руки. Было бы странно ожидать, что президент или какие-либо еще властные структуры будут заботиться о праве граждан противостоять этим самым структурам. Во всем мире власти терпят независимые СМИ и свободолюбивых граждан лишь потому, что общество этого требует. У нас этого требует столь ничтожная часть общества, что ею смело можно пренебречь. Так что судьба той самой «свободной и ответственной личности», о которой печется Евгений Ясин, вызывает серьезные опасения.



Источник: "Еженедельный журнал", 7 мая 2002 г.,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.