Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

14.05.2009 | Галина Ковальская. IN MEMORIAM / Общество

Чужбина под столичным соусом

В нашем городе должно что-то измениться

Так и не разрешили нам сфотографировать зикр. Мялись-мялись – не хотели нам отказывать. Но отказали, несмотря на все наши уговоры. Зикр – это такое ритуальное действо, принятое в суфийском исламе, когда мужчины, двигаясь друг за другом по кругу, нараспев повторяют имена Аллаха. Вообще-то бывает и другой зикр, с другими движениями и не коллективный, а индивидуальный, но среди вайнахов – чеченцев и ингушей – наиболее распространен именно этот своеобразный танец. Одно время российские телезрители могли видеть зикр в телерепортажах – им завершались митинги в Грозном в поддержку Дудаева и ичкерийской независимости.

«Вы же считаете, что зикр – это что-то экстремистское, – твердили нам вайнахи, собравшиеся в «исторической» московской мечети (той, что в Замоскворечье), чтобы исполнить ритуал. – Напечатаете, люди скажут: «Как такое можно допустить в центре Москвы?» Нет уж, вы лучше нас не снимайте. А то нам запретят».

Все они убеждены, что зикр – важная часть общения с Всевышним, что он помогает им сохранять идентичность, оставаться вайнахами, то есть что зикр – благо. Но так же твердо они уверены, москвичам лучше бы не знать, чем они тут занимаются. Они успели прочувствовать: все «ихнее», специфическое, прочих москвичей раздражает и возмущает. Многие с этим успели смириться и стараются быть чеченцами или ингушами незаметно.

Халяльное мясо

А сколько в свое время сил положили, чтобы им разрешили этот самый «зикр в центре Москвы». Мечеть-то не вайнахская. Вернее, молиться сюда последние годы ходят в основном чеченцы и ингуши, но все имамы – татары. «Это несправедливо, – заметил Юнус, молодой человек, пару лет назад приехавший в Москву из Ингушетии. – Но кто позволит в Москве, чтобы имам был из вайнахов. Мы уж знаем: Москва – для татар». (Слышали бы его скинхеды!) У татар суфийские ритуалы не приняты, и Магомед, один из основателей здешнего джамаата (религиозной общины), долго уговаривал местного имама, чтобы чеченцам и ингушам позволили соблюдать их обычаи. «Имам говорил, мол, здание мечети старое, стены могут треснуть, если здесь делать зикр», – вспоминают старожилы. Но Магомед с его искренней набожностью, готовностью изо всех сил помогать мечети и умением располагать к себе людей сумел добиться разрешения.

Магомед с женой Надей и тремя детьми перебрались в Москву в самом конце 92-го года, после той страшной, уже позабывшейся в России трехдневной войны между осетинами и ингушами за Пригородный район.

Российская армия вмешалась тогда в конфликт на стороне осетин, и всех ингушей из Владикавказа и сел Пригородного района, в том числе семью Магомеда, жившую в большом поселке Октябрьский, попросту вышвырнули из родных домов. Немножко помыкались у родственников в Ингушетии, но – тесно и никаких перспектив с работой или жильем. Решили попытать счастья в Москве. Первые годы жизни в столице вспоминают с ужасом. Статуса вынужденных переселенцев, пособий (на что отчасти рассчитывали) им не дали. Ни жилья, ни прописки, ни средств к существованию. Ютились у знакомых, денег не хватало даже на то, чтобы снять самую маленькую комнатушку в коммуналке. А детей тем временем стало уже не трое, а шестеро. «Но мы все время молились, – говорит Надя, – и Аллах нам помогал». Надины друзья, точнее, семья дочери друга Надиного отца («Наши папы вместе воевали в Афганистане»), русская, пустила их семью жить в свою пустующую квартиру. Надя в разговоре с нами все повторяла, что вот могли бы люди сдавать квартиру «не меньше чем за 350 долларов», а отдали им практически даром: «Мы им платим 2000 рублей, да и то они брать не хотят. Но мы бы больше платили, если б могли». Хорошо, теперь они хоть сколько-то могут платить. Первое время вообще жили на подачки. Состоятельные вайнахи – соплеменники ли, чеченцы («Нам даже больше чеченцы помогли») просто давали им деньги, безвозмездно: «У нас обычай: когда приходят в гости, детям дают деньги. Кто побогаче приносил по пятьдесят долларов, по сто. Мы на эти деньги как-то кормились. Хотя, бывало, просто нечего кушать». Она тогда уговаривала Магомеда вернуться. А куда было ехать: разговоры о возвращении беженцев в Пригородный район остаются в основном разговорами, а в Ингушетии они бы неизбежно оказались на содержании у Надиных родителей.

«Как-то раз муж приходит из мечети и говорит: «Может, мне мясом заняться?» – рассказывает Надя. Это было счастливое озарение. Теперь-то в Москве с десяток магазинов, где можно купить дозволенные мусульманам продукты, а тогда мучились.

В частности, в начале 90-х были проблемы с «халяльным» мясом: мусульмане (как и верующие евреи) должны употреблять в пищу только мясо особым образом забитых животных. (Арабское «халяль» означает то же, что у евреев «кошер».) Вот Магомед и задумал прямо здесь, около мечети, продавать мусульманам «халяль». Конечно, пришлось побегать за всевозможными разрешениями, но тут руководство мечети всячески помогало. Первые годы торговали под открытым небом, зато сейчас у них симпатичная, хоть и малюсенькая, лавчонка, где, кроме самих хозяев, работают еще Магомедов младший брат и Надина сестра. Доходы от лавочки особо роскошествовать не позволяют, но, хвала Всевышнему, дети одеты-обуты-накормлены, да и родственники, приехавшие в Москву, не мыкаются, как они десять лет назад, а вот зарабатывают в их магазинчике.

Врастание

В отличие от татар все местные вайнахи – москвичи в первом поколении. В 57-м, когда чеченцев, ингушей и прочих депортированных выпустили из казахстанской ссылки, они поехали не в первопрестольную, а на родину. Москву вайнахи начали осваивать в брежневские времена, но в 70-х – начале 80-х их было еще очень немного, в основном интеллектуалы. Кинорежиссер-ингуш Сулумбек Мамилов, профессор в Плехановском Руслан Хасбулатов... Математики, физики, врачи, чиновники – кто-то приехал учиться, женился, нашел работу, кого-то пригласили как ценного специалиста. Потом, в 90-е, эти «москвичи первого призыва» принимали и обустраивали своих земляков. Больше всего вайнахов приехало именно в 90-е: бежали от осетино-ингушской, от первой и второй чеченских войн, от Дудаева, от мести боевиков, от российских бомб и «зачисток», от нищеты и безнадежности. В Москву тянутся те, кто пытается как-то переломить судьбу.

Рашид приехал в Москву в 95-м поступать в институт. Москву он считал столицей «вражеского государства», хотя приверженцем Дудаева или, позже, Масхадова никогда не был. Просто успел насмотреться, как Россия в Чечне воюет.

Приехал потому, что, во-первых, хотел учиться, во-вторых, считал, что на войне нормальному человеку делать нечего. В Губкинском встретил Таню. Рашид был единственным на курсе чеченцем, и однокурсники его сторонились: в середине 90-х антикавказские и особенно античеченские настроения уже проникли в студенческую среду, хотя до нынешнего уровня еще не доросли. На семинарах место рядом с Рашидом обычно пустовало. Таня как-то опоздала на занятия, вбежала – ну и плюхнулась на ближайшее свободное место. У Тани золотые волосы и сияющая улыбка. Так и познакомились. «Она в нас с матерью пошла, ей плевать, кто какой национальности», – с гордостью говорит Танин отец. Очень они с женой довольны зятем: и руки золотые, и скромный, и вежливый. «Он за Танечкой так красиво ухаживал», «Знаете, у них принято – когда кто-то из старших входит, он сразу встает. Мы только диву давались: откуда в наше время такие юноши?» У Рашида все документы «чистые»: прописка в Москве, паспорт нового образца, российский – без графы «национальность». И даже место рождения Казахстан. Когда Рашид по объявлению пришел устраиваться на работу, работодатель небрежно спросил: «С юга небось?» – «Наоборот, с востока, из Татарстана», – ответил Рашид. Он рассказывает об этом с горечью и тотчас добавляет: «Теперь я уже не скрываю на работе, что я – чеченец. Теперь меня там знают и уважают и уже не хотели бы со мной расстаться». Москву Рашид так и не полюбил – говорит, никак не привыкнет, что старшим не уступают место в транспорте, что молодой человек может толкнуть старушку и никто не сделает замечания. Все вайнахи ставят это москвичам в вину. И еще им очень трудно понять, почему здесь так спокойно относятся к войне. «Там каждый день гибнут ни в чем не повинные люди. А здесь начнешь об этом говорить – отмахиваются, а то и скажут: «Сами виноваты, так вам и надо!» Но Рашид все равно гордится, что перетащил в Москву сестру с племянником. «Мальчик вообще не знал ни слова по-русски – у нас же там потерянное поколение растет. А здесь стал ходить в садик, сейчас хорошо по-русски разговаривает, будет учиться в школе, будет жить нормально».

Сестре помогла устроиться на работу Танина мама – работа не бог весть какая, в соседнем РЭУ, зарплаты на жизнь не хватает. Зато с этой работы легче будет устроиться на другую: приезжие это знают.

Виды на жилье

Решение триединой задачи – регистрация-жилье-работа – всем неомосквичам дается непросто. Но у вайнахов, особенно у чеченцев, дополнительные сложности: квартиры им сдают очень неохотно, за регистрацию вымогают деньги, на работу стараются не брать. Но в Москву перебираются в основном люди сильные и цепкие, твердо знающие, что отступать им некуда: там дома – ад. Значит, предстоит вживаться в Москву, обходя и преодолевая все препоны. Жабраил Гакаев, профессор, доктор исторических наук, уехал в Москву в 94-м, после того как на родине, в Грозном, его несколько часов продержали в подвале дудаевского ДГБ (службы безопасности, о которой ходили самые жуткие слухи). Жабраил был одним из видных политиков антидудаевского толка, имя его то и дело упоминалось в российской прессе. Кроме того, у него была масса связей в московской академической среде: он здесь в докторантуре учился, часто приезжал по делам. Регистрацию Жабраил сумел получить только в 1998-м. А до тех пор и дети в школу ходили «незаконно» («Директор пошел навстречу»), и полисов медицинских не могли получить И, главное, не было постоянной работы. Знакомые в НИИ только руками разводили: да, знаем и очень рады были бы тебя взять, но без прописки – сам понимаешь. Жабраил говорит, что сейчас в Москве несколько десятков грозненских профессоров так и мыкаются: нет денег на жилье, негде зарегистрироваться, нет постоянной работы. Но в Москве они могут рассчитывать хоть на какие-то заработки, хоть по договорам, а в другом месте просто вымрут.

Если регистрация – способ учета, то в этом качестве она себя не оправдывает. Ничтожное меньшинство вайнахов живут там, где зарегистрированы.

Зарема, врач-гинеколог, снимает крохотную однокомнатную квартирку в «хрущобе», где обитают, кроме нее, младшие брат с сестрой и старенькая больная мама. Регистрироваться там нельзя: хозяйка квартиры, знакомая Зареминой пациентки, не хочет.

Поначалу, когда договаривались о квартире, она не знала, что сдает чеченцам, а потом уже было неудобно отказать. Все члены семьи зарегистрированы у разных дальних родственников: не нашлось никого, чья жилплощадь позволяла бы зарегистрировать больше одного человека. Маме регистрацию делать не стали – пожилых женщин на улице милиционеры редко останавливают, а на работу ей не устраиваться.

Регистрируют самое большее на полгода, а потом надо продлевать. Заремин брат как-то захворал и не продлил регистрацию: ему от дома до места регистрации ехать на другой конец Москвы. В первый же день как вышел на улицу, пристали милиционеры – пришлось откупаться. «Они мало что взятки берут, еще и его обвиняют: «Ты закон нарушаешь!» – возмущается Зарема. – Но ведь вся система регистрации – нарушение закона, Конституции!» Взятки наносят семейному бюджету чувствительный урон: из четверых работают всего двое (брата пока никуда на работу не взяли), половина денег уходит на квартиру.

Зина, тоже врач, первые два месяца кантовалась у подруги в ее однокомнатной, вместе с ее мужем и братом мужа. «Меня клали на кровать, сами на полу спали», – благодарно вспоминает она. О том, чтобы зарегистрировать ее на этой жилплощади, не могло быть и речи: все гигиенические нормы оказались бы нарушены. Зарегистрировалась у каких-то знакомых. Зинин жилищный вопрос решился по сказочному везению: в метро случайно встретила бывшую однокурсницу по владикавказскому мединституту. «Залинка узнала, как я тут ючусь, и прямо в метро достала ключи и сказала: «У меня своя комната в коммуналке. Приходи и живи, пока не надоест». Так с тех пор и живут вдвоем. Залина – осетинка, христианка, в комнате у нее икона висит. А Зина как верующая мусульманка ездит за «халяльным» мясом к «исторической» мечети. Никто никому не мешает. Но зарегистрировать Зину у Залины опять же нельзя: необходимо согласие всех соседей по коммунальной квартире.

Надя, хозяйка «халяльной» лавочки, вообще первые годы жила без регистрации, а ее муж Магомед упросил одну русскую женщину зарегистрировать его на своей жилплощади. Без регистрации живут многие.

Потопчешься у мечети, поспрашиваешь – встретишь немало молодых людей, которые и не пытались регистрироваться в Москве. Заур, например, уже три года безвылазно в Москве без всякой регистрации. Вид у него не «кавказский» – скорее он похож на вольного художника с Арбата. («Кудри вот пришлось отрастить – так меньше милиция цепляется. Ну, если остановят – пятьдесят рублей, и дальше пошел».) Не берут на работу? Он существует временными заработками – как он выразился, «помогает в бизнесе» своим богатым соплеменникам. Всегда ли эти услуги законны? Вряд ли. Юношей, живущих в Москве без регистрации и не имеющих соответственно даже шанса на легальный заработок, легче втянуть во всевозможные сомнительные структуры и просто в банды. А ведь это ребята, сознательно уехавшие от войны, то есть не пожелавшие быть боевиками.

Впрочем, у имеющих регистрацию проблем с трудоустройством тоже хватает. Вакансии в женских консультациях есть, но та же Зарема сумела найти работу лишь благодаря редкой удаче: заведующий консультацией (русский) оказался выходцем из Грозного и сочувствует чеченцам. А вот Ася, хирург (тоже дефицитная специальность), смогла устроиться только через общественную организацию «Гражданское содействие»: связались с горздравом, горздрав «пошел навстречу» и «распорядился». «Коллеги, – рассказывает Ася, – поначалу косились: мол, не просто так ее, чеченку, к нам «спустили» – небось какие-то связи мафиозные». Потом все-таки рассмотрели: врач хороший, человек симпатичный, и забыли о своих подозрениях.

Виды на будущее

Зарема, Ася – те, кто сбежал от второй войны и кто в Москве недавно, – считают, что они здесь не задержатся. «Тяжело здесь, когда у тебя нет ничего, – говорит Зарема. – На жилье не заработаешь, хоть как работай, а без этого все непрочно: вотвот хозяйка квартиры вернется, и снова начинай искать, где жить. И потом все время ждешь: не дай бог, что-то еще случится, какой-нибудь взрыв новый. Нас отсюда просто вышвырнут, хорошо, если не убьют». «Кончится война, – мечтает Ася, – я вернусь, буду опять у нас в Грозном работать». Впрочем, вряд ли она всерьез верит, что война кончится. Вайнахи, прожившие здесь лет пять и больше, потихоньку привыкают к мысли, что Москва – это теперь их судьба, и начинают находить в этом свои преимущества.

Вон Надя все рвалась-рвалась домой, а теперь прижилась: детишки кто в садике, кто в школе. Надя, сама бывшая школьная учительница, только улыбается, когда я спрашиваю об их школьных успехах:

«Мы четверок не признаем. У нас дома только пятерки принимают». Младшие, детсадовцы, поразили меня тем, что обращались к маме на чистом русском. «Они что, с вами не по-ингушски разговаривают?» – «Когда мы одни, конечно, по-ингушски. А при гостях надо говорить так, чтобы всем понятно было». Старшая дочка, красавица, уже невеста, и Надя не хочет даже в гости везти ее в Ингушетию: «Еще сосватают да украдут. У нее вон здесь женихов из наших видимо-невидимо. Пусть уж здесь замуж выходит. А то у нас ведь как принято: жену сразу к корове, к хозяйству, а она у меня непривычная – считай, в Москве выросла».

Это для юной и прелестной Надиной дочки найти в Москве жениха «из своих» не проблема. Тридцатилетним Зареме или Зине сложней. Мужчина-вайнах женится на ком хочет – вон Рашиду как повезло с Таней.

А женщинам вайнахским можно выходить замуж только за вайнаха, пойти против этого обычая – значит навлечь позор не на себя одну, а на всю свою семью. Ни одна порядочная женщина, каких бы свободных взглядов она ни придерживалась, так не поступит. Велики ли шансы встретить в Москве ингуша или чеченца, чтобы был свободный, подходящего возраста, да еще устраивал по всем остальным параметрам умную самостоятельную женщину? Но и смириться с перспективой одиночества нелегко. Еще и поэтому вновь и вновь они возвращаются мыслями домой.

Трое из Надиных детишек родились уже в Москве. Таня носит Рашидова ребенка. Появляется первое поколение вайнахов – коренных москвичей. Должно в Москве что-то измениться, чтобы они не чувствовали себя жителями «столицы вражеского государства».



Источник: "Еженедельный журнал", №9, 12 марта 2002,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.