Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

29.10.2005 | Театр

Девчонка и бухгалтер

Театр в первой половине октября: питерский фестиваль "Балтийский дом" и московские премьеры

Вот уже пятнадцать лет у нас главные театральные события начала октября происходят в Питере, на фестивале "Балтийский дом".

Программа его оказывается то лучше, то хуже, но всегда бывает одно-два события, ради которых московские театралы снимаются с мест и - ночь в поезде, ночь обратно - едут смотреть спектакль, о котором будут говорить еще долго.

Несколько лет подряд таким магнитом были премьеры Някрошюса, в этом году он не показывал ничего нового для москвичей, но без "гвоздя" "Балтдом" не остался.

Надо сказать, по части "гвоздей" и скандалов, без которых программа любого фестиваля кажется пресной, руководители "Балтдома" Сергей Шуб и Марина Беляева большие мастера. Какими бы ни были здешние провалы и домашние радости, история главного питерского фестиваля живет воспоминаниями о баталиях вокруг постановок Жолдака (кстати, впервые в России он появился на "Балтдоме"), о спорах по поводу Някрошюса, о спектаклях новых европейских звезд Гжегожа Яжины, Томаса Остермайера, Оскараса Коршуноваса, Кшиштофа Варликовски, которые в первый раз в России появились именно на Балтдоме. Но давайте по порядку.

В последние годы "Балтийский дом", начинавшийся как конкурс, стал тематическим. На этот раз его героями были "Блуждающие звезды" - знаменитые режиссеры, ставящие на чужих сценах. Вроде Валерия Фокина, который присутствовал в программе и как постановщик "Двойника" из руководимого им Александринского театра, и как режиссер современниковской "Шинели". А Някрошюс привез и "Песнь песней" (эскиз которой приезжал на прошлый "Балтдом") своего вильнюсского театра "Мено фортас", и оперу "Дети Розенталя" из Большого. Были и другие кочующие знаменитости - эстонец Эльмо Нюганен, поставивший в Польше "Венчание" Гомбровича с любимым актером Някрошюса литовцем Владасом Багдонасом, немец Петер Конвичный с оперой "Летучий голландец" тоже в российском Большом театре. В качестве подарка зрителям на пятнадцатый фестиваль привезли спектакль "Улыбнись нам, Господи" еще одного любимого в Питере литовца - Римаса Туминаса. Тот самый спектакль, который десять лет назад взял на "Балтдоме" Гран-при, а вот теперь, к юбилею вильнюсского Малого театра (которому тоже в этом году исполнилось пятнадцать лет), был восстановлен. На этот раз постановка Туминаса вполне предсказуемо получила приз зрительских симпатий (торжественно отмечалось, что этот приз впервые получил не питерский театр).

В остальном фестивальная программа была вполне традиционной: что-то от молодых режиссеров, что-то от опытных, что-то собственного производства, что-то импортное. В качестве добавки, как обычно, предлагались самые заметные питерские премьеры прошедшего сезона. Вид они имели большей частью бледный, но тут уж фестиваль не виноват: что выросло - то выросло.

Весь сюжет, вся интрига и скандальная часть "Балтдома" на этот раз крутились вокруг одного спектакля - "Отелло" из мюнхенского Каммершпиле в постановке весьма знаменитого в Европе сорокасемилетнего бельгийца Люка Персефаля. И уже ради одного этого спектакля фестиваль стоило проводить.

Главный фокус немецкого "Отелло" в том, что шекспировский текст, сохранив свою структуру и внутреннее движение, был полностью переписан двумя германскими драматургами, давно практикующими такие переделки: турком Феридуном Займоглу и немцем Гюнтером Зенкелем. Текст стал лаконичнее, агрессивнее и жестче, даже грубее. В сущности, Займоглу и Зенкель сделали новый авторизованный перевод Шекспира, приспосабливаясь к сегодняшнему языку с его энергией, сленгом и скабрезностями. Обсуждая синхронный перевод спектакля, который должен был прозвучать на гастролях в Питере, немецкий театр просил, чтобы текст звучал как можно грубее, даже казался шокирующим для русского слуха. Точный перевод такого эффекта не давал - обыденную грубоватость и сниженность мы уже воспринимаем как норму. В результате переводчица Марина Коренева проделала с пьесой немцев почти такую же операцию, как они с Шекспиром.

И публика "Балтдома" вздрогнула, услышав со сцены первую реплику: "Вот, блядь..." - которую произнес набриолиненный Яго в современном черном костюме, похожий на закомплексованного шестерку в мафиозной группировке.

Персефаль сделал сцену пространством безразличным и условным: на ней пусто, свет совсем нетеатрально падает сверху и сзади, так что иногда даже лиц не разобрать, и видны только мужчины в черных костюмах, да слышны их перебранки с сальностями в адрес женщин и гадостями в сторону начальства. Спектакль идет под живую музыку. Пианист Йенс Томас - то в томных джазовых ритмах, то в заводных рок-н-ролльных, то отстукивая ритм рукой по крышке рояля, то выпевая, крича что-то страстное и отчаянное в самые острые моменты сюжета - ведет действие за собой. Он сидит посреди сцены, и его черный рояль стоит на перевернутом белом. Эти "сношающиеся" рояли - единственная метафора истории о мавре и белой девушке, а дальше цвет будет в спектакле не важен - Отелло играет белый актер. Дело не в цвете, дело в нетерпимости и ненависти, которые тут определяют все.

Персефаль, верный пристрастиям немецкого театра, который давно уличают в любви к уродству, ставит о некрасивом, обыденном и низком.

Дездемона у него - простецкая уличная девчонка, похожая на пацана, она ходит вразвалку, расставив ноги в кроссовках носками внутрь, короткая юбка уродливо обтягивает попу, а соломенная челка падает на глаза. Отелло явно за пятьдесят, он лысоватый, пузатый, неуклюжий и больше похож на главного бухгалтера, чем на боевого генерала. При этом они оба слепо, восторженно и нестыдливо обожают друг друга, гордятся предметом своей любви, и каждый совершенно уверен в том, что его любимый - средоточие красоты, сексуальности и предмет вожделения противоположного пола во всей округе.

Это одновременно смешно и восхитительно, и когда Отелло, мечтательно улыбаясь, говорит: "Без нее я бы пропал, а она без меня, наверное, тоже немало бы начудила...", понимаешь, что это правда. Потеря друг друга - самое страшное, что может случиться с обоими. Дездемона - веселая, прямолинейная и энергичная - будет биться до последнего, не веря в то, что муж разлюбил ее. Битый жизнью Отелло корчится в сердечных приступах, сразу поверив в ее измену.

Темы тут две: любовь (которой не нужно ничего: ни красоты, ни юности, ни ума - а только открытое сердце) и ненависть (в первую очередь - расизм). Мир вокруг героев - мир криминала и подворотни, как бы высоко судьба ни располагала его обитателей. Здесь главная и самая опасная мразь - папа Дездемоны, сенатор Брабанцио, который сначала приваживал негра, чтобы тот травил ему байки (так делают паханы на зоне), и, как рассказывал Отелло, "хотел кровавых подробностей и радовался отрезанным частям, как какому-нибудь деликатесу". А теперь уверен, что негр накачал его девочку наркотиками, иначе их связь непостижима, ведь "она всегда боялась, что ночью к ней придет черный человек и до сих пор спит со светом". Но дочь на глазах высокопоставленных отцовских коллег без стеснения виснет на шее у Отелло и дерзит: "Когда ты подцепил мою мать, ей было четырнадцать, и все закрыли на это глаза".

Расизм - привычен и повсеместен. Сенатор возмущен, что в клубе в европейском костюме "сидит внук гориллы, которая недавно по веткам прыгала" и вопрошает коллегу: "Ты что, сторонник демократической негроизации страны?" Ребята попроще, вроде Яго, просто говорят о "черножопом" и называют Отелло "шоколадом".

Даже Дездемона называет мужа шоколадкой и перед тем, как быть удушенной ревнивцем, кричит ему: "Ты придавлен комплексами: сколько тебе ни говори, что ты белее всех белых, ты все равно твердишь, что ты негр!" Такой аргумент возможен только в расистской среде: почему, собственно, черному должно льстить, что его считают белее белых?

Финал оказывается резок и неожидан: как-то нелепо, локтем, в объятиях, удушив жену, Отелло сухо бросает: "Конец". И уходит со сцены. И действительно - к чему теперь шекспировские выяснения, кто, собственно, виноват, к чему Отелло убивать Яго и кончать с собой, если для него и без того уже все кончилось.

Шуму вокруг этого спектакля, особенно вокруг его резкого, нецензурного языка, было много. Это обычно - больше всех возмущаются те, кто сам много матерится. Впрочем, как показал "Отелло", в Питере, известном своими охранительными вкусами по отношению к театру, ситуация меняется к лучшему. Немцы признавались, что на "Балтдоме" посреди спектакля уходило не намного больше разгневанных зрителей, чем это бывает в Мюнхене.

Кстати, в этом году "Балтийский дом" снова приезжает в Москву в декабре и привозит много интересного. Но Персефаля он не привезет, так что тем, кто в начале октября поленился съездить в Питер на "Отелло", не придется торжествовать, а главный гвоздь и интрига "Балтдома" останутся при нем.

Теперь о Москве, поскольку всю первую половину октября, что длился питерский фестиваль, театральная жизнь в столице не стояла на месте. Расскажу конспективно.

Во-первых, в Малом театре наконец-то показали "Мнимого больного" в постановке Женовача - спектакль, выпущенный еще весной, но до сих пор скрывавшийся от критики.

Мольеровскую комедию Женовач сделал вполне простодушно и без претензий, в старомодном духе Малого, с роскошными костюмами Оксаны Ярмольник и высоким каминным залом богатого дома, выстроенном Александром Боровским. Все актеры, включая хороших - Евгению Глушенко, Алексндра Клюквина, Глеба Подгородинского, немного переигрывают, что тоже смотрится как дань традиции Малого театра. Да и выходящий в заглавной роли милейший Василий Бочкарев, который ежеминутно, перед тем как убежать в сортир, крутится волчком, схватившись за зад, не перекрывает своих прежних достижений.

Среди других событий - открытие нового муниципального театра, что случается весьма редко. "Практика" - создание прежнего директора "Золотой маски" Эдуарда Боякова, который тут выступает в роли художественного руководителя.

В репертуар театра, расположенного в Трехпрудном переулке, в прежнем помещении Театра Луны, уже взяты два готовых спектакля, сделанных под крышей Театра.doc: "Кислород" и "Потрясенная Татьяна". А кроме того, выпущена собственная премьера - моноспектакль Елены Морозовой "Папа, я непременно должна сказать тебе что-то..." по пьесе молодого молдавского драматурга Николеты Есиненку - эдакий монолог выросшей в СССР и уехавшей после перестройки за границу девчонки-оторвы. Спектакль, поставленный начинающим режиссером и опытным продюсером Бояковым, выглядит не слишком убедительно, зато внятно демонстрирует ориентацию "Практики" на новую драму и экспериментальный синтетический театр (в "Папе..." кроме Морозовой участвует актриса Анджела Доний с элементами контактной импровизации).

Ну и наконец, о неожиданном премьерном дуплете - двух московских постановках "Трамвая 'Желание'" Уильямса, вышедших одновременно в Театре имени Моссовета и ТЮЗе.

На моссоветовской сцене Юрий Еремин по необъяснимым причинам назвал свой спектакль "В пространстве Теннеси У." При ближайшем рассмотрении оказывается, что пространство это принадлежит не только Теннеси У., но и японскому писателю С. Ямамото, из романа которого в театр перекочевал сумасшедший водитель трамвая, бегающий по полузасыпанным рельсам, дзынькая и объявляя остановки. В этой богатой роли со сцены весь спектакль не сходит народный артист Александр Леньков. В прочих ролях тоже выходят артисты весьма известные: брутального Стенли играет Валерий Яременко, наивную Стеллу - Екатерина Гусева, а ранимую Бланш, о роли которой мечтает большинство актрис мира, - красавица Евгения Крюкова. И все же сам спектакль ничего, кроме недоумения, не вызывает. Действительно, если эта история такая пошлая, как нам тут показывают, если Бланш и вправду просто красотка, любящая мужчин и пытающаяся соблазнить всякого, кто надел штаны, то стоило ли огород городить? На эту тему есть пьески и попроще.

Генриетта Яновская, ставившая пьесу в ТЮЗе, не стала менять название, и спектакль ее получился совсем о другом. Она придумала азиатскую окраину Нового Орлеана - тут средой, в которой живут Ковальские, и служителями сцены оказываются молодые корейцы (в спектакле участвует корейский курс Щепкинского училища), они болтают на своем языке, дурачатся и смеются. Художник Сергей Бархин тесно-тесно заставил комнатку Ковальских азиатскими ширмами и завесил цветными мексиканскими драпировками. И поселил в ней молодую семью - самодовольного и жлобистого мотоциклиста Стенли, беспрестанно поигрывающего горой мышц, и славную мальчишескую Стеллу, которая заразительно хохочет и смотрит на мужа с восторгом. Именно в эту простецкую и совершенно земную семью приезжает Бланш - наивная, как ребенок, странноватая и с самого начала не вполне адекватная. С такой, как она, конечно, не могло произойти тех гадостей, которые о ней болтали. А если что-то и случилось, то не по ее вине - девушку явно обманули и воспользовались. Бланш играет недавно пришедшая в театр Ольга Понизова - хорошенькая и со сцены очень напоминающая молодую Вертинскую. В ее игре нет крупности, но есть какая-то щемящая точность в деталях, в болезненной, нелепой и одновременно трогательной пластике, в том, как она, прислушиваясь, вытягивает шею, как путается у всех под ногами, как тянется всем телом, пытаясь оказаться в веселящемся кругу грубоватых друзей и соседей Стенли, где она не нужна и неуместна. И в том, что она обречена, не сомневается даже тот, кто слыхом не слыхал о пьесе Теннеси У.

На этом закончу. Честно говоря, за первую половину октября в Москве произошло столько театральных событий, что часть из них остались за пределами моего рассказа. Но раз уж застоявшиеся в сентябре театры, разом выстрелили своими премьерами в октябре, то в следующий раз, во время затишья в ожидании новинок, я и расскажу о тех спектаклях, что сегодня остались за кадром.



Источник: "Русский журнал", 27.10.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.