Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

03.02.2009 | Театр

Отец народа навестил Радзинского

Валентин Гафт вышел на сцену в роли себя и Сталина

На сцене «Современника» показали фантасмагорию «Сон Гафта, пересказанный Виктюком». В этом названии все правда: это действительно сон Валентина Гафта, им же, с помощью неровных ямбов рассказанный, им же и сыгранный в постановке Романа Виктюка.

А приснилось Гафту, что он стал Сталиным, но каким-то диковинным образом, какой бывает только во снах, оставаясь собой. И так, сохранив свой обычный вид, но, приобретя классический сталинский акцент, Гафт с генералиссимусом в душе является в архив, где на ночь остался поработать Эдвард Радзинский.

Впрочем, сцена в оформлении Владимира Боера больше похожа на запасники какого-нибудь музея Сталина: стеллажи сплошь заставлены и завешены портретами и бюстами вождя.

В роли Радзинского, а вслед за ним и других важных героев спектакля, выходит Александр Филиппенко (все маленькие роли отданы Максиму Разуваеву). В сущности, зачем гафто-сталин приходит к Радзинскому, как известно, немало написавшему про гения языкознания, ясно так и не становится: может, что-то хотел узнать, проверить, припугнуть. Но суетливого Радзинского-Филиппенко и пугать не надо: он сразу впадает в истерику, сослепу видит на госте усы, панически просится в туалет («поправьте все-таки штаны, а то все прелести видны», иронически комментирует гафто-сталин), и дальше ведет разговор на полусогнутых, припадает к груди лучшего друга деятелей искусства и торопливо обещает ему все исправить и переписать.

Далее уже не совсем понятным образом из недр спектакля поговорить с вождем являются маршал Жуков в виде помпезного портрета Павла Корина, Дмитрий Шостакович в виде минутного музыкального фрагмента, Ахматова в виде записи ее старческого голоса с рассказом о «страшных годах ежовщины». А еще в исполнении Филиппенко -- Зюганов, браво признающийся отцу народов в любви («Мы даже гимн поем со старыми словами», -- докладывает лидер КПРФ, и тут в зале зажигается свет, чтобы зрители в полной мере поняли, что персонаж обращается к ним), Жванецкий -- суетливый одесский шутник («-- Я из Одессы/ -- Я так и понял -- иудей,/ Ну хоть бы раз для интереса/ Сатирик был бы не еврей», -- комментирует лучший друг сионистов), и так далее. Всем им кремлевский горец знает цену и отдает должное: признает гений Шостаковича, кричит на Ахматову, кривит рот в знаменитой гафтовской усмешке, язвит и обливает ядом героев сегодняшнего дня, которые и впрямь рядом с ним выглядят мелкой трусливой шушерой.

Удивительное дело: этот спектакль -- уже третья попытка знаменитых артистов-шестидесятников, известных либеральными взглядами, сыграть Сталина. До Гафта вождем выходили Игорь Кваша («Полет черной ласточки» в том же «Современнике») и Сергей Юрский («Вечерний звон», театр «Школа современной пьесы»).

Вероятно, каждый из них думал предостеречь, развенчать, показать истинное лицо и т.д. Но всякий раз лучший друг физкультурников оказывался фигурой масштабной, противоречивой, обаятельной, дьявольской и одновременно страдающей, не в пример своему ничтожному окружению. Как будто, оглянувшись на свои биографии, артисты и писатели, родившиеся в 30-х, поняли, что никого крупнее Сталина в их жизни не было. И хотели доказать: чтобы совершить гигантские злодейства, надо быть гигантской личностью. Согласиться с этим невозможно. 



Источник: "Время новостей", 02.02.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.