Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.12.2008 | Книги

Приближение к чужому

"На берегу" Макьюэна - роман о непоправимом конфузе

"Для меня моральная суть романа — это переселение в чужое сознание. Мне кажется, что романы делают это очень хорошо и что в этом суть самой морали — понимать, что люди так же реальны для себя, как ты сам — для себя, поступать с другими — как бы ты поступал с собой",— говорит в интервью Иэн Макьюэн. В своем новом романе "На берегу" он переселяется в сознание двух молодоженов, Эдуарда и Флоренс, приехавших после венчания в приморскую гостиницу в "апартаменты для новобрачных". Действие сведено к трем эпизодам — неловкий и тягостный обед в гостиной, неумелая попытка соития в спальне, ничего не сглаживаюший и никого не утешающий разговор на берегу. По ходу дела мы узнаем предысторию обоих персонажей — семья, детство, учение (он историк, она музыкант), знакомство.

Дело происходит в июле 1962, и эта дата играет важнейшую роль в романе, потому что это время накануне множества революций — кулинарной, музыкальной, сексуальной. Макьюэн предлагает читателю посмотреть на начало 60-х как на время неопытности, невинности, которая губит людей там, где уже через несколько лет все тайные ловушки будут обезврежены.

Как и в других книгах Макьюэна, все вертится вокруг одного момента, навсегда определяющего судьбу участников, но на этот раз сам момент максимально тривиален.

Ни в предыстории, ни в собственно действии нет ничего криминального или макабрического, ничего "сюжетного". Только неопытность, неловкость и неумение разговаривать о том, что эту неловкость вызвало. Этот роман о непоправимом конфузе. Но эта непоправимость не трагична — если трагедию понимать как неизбежное сцепление событий, где спасение невозможно ни в одной точке. У Макьюэна иначе. Эпоха, характеры, детство (детские травмы, которые так часто играют роль рока, Макьюэн называет — общение с безумной матерью у Эдуарда и со слишком любящим отцом у Флоренс, но не придает им силу неизбежности) — все это не окончательно. "А что им препятствовало? Их индивидуальности и прошлое, их неосведомленность и страх, робость, щепетильность, неуверенность в своих правах, отсутствие опыта и непринужденности, остатки религиозных запретов, английское воспитание, сословная принадлежность и сама история. Не так уж много на самом деле". Последняя фраза кажется иронической, когда ее читаешь,— но оказывается вполне буквальной, когда дочитываешь до финала. "Когда он думал о ней, ему было удивительно, что он не удержал эту девушку со скрипкой... Единственное, что ей было нужно,— уверенность в его любви и с его стороны подтверждение, что спешить некуда, когда впереди вся жизнь.... На Чизил-Биче он мог крикнуть ей вдогонку, мог пойти за ней. Он не знал или не хотел знать, что, убегая от него в отчаянии, в уверенности, что теряет его, она никогда не любила его сильнее или безнадежнее, и звук его голоса был бы спасением, она вернулась бы".

Все это написано с очень большим искусством. Макьюэн рассказывает о тривиальном конфузе (хотя и с пожизненными для участников последствиями) с той протокольностью шокирующих деталей, четкостью, скоростью, жесткостью, какие мы привыкли — и в беллетристике, и в кино последнего времени, и, главное, у самого Макьюэна — видеть в рассказах о неудачном преступлении. А

здесь нарочитая простота рассказа о страшном как об обыденном снова применена к обыденному — но сохранила неуловимую память о своих страшных применениях. Это сильно действует.

Во-вторых, переплетая разговоры и мысли героев с авторскими описаниями, Макьюэн поддерживает тончайший баланс между суховатым, слегка отстраненным авторским голосом и растерянными голосами героев. И здесь речь уже о работе переводчика — В.П. Голышева. Когда в начале сцены в спальне мы читаем: "Ей необходимо было знать, что он с ней, на ее стороне, и не намерен использовать ее, что он ее друг, любезный и нежный. Иначе все пойдет неправильно, ей будет очень одиноко", нельзя не услышать, что на слове "любезный" голос Флоренс дрогнул, потому что ей стало себя очень жалко, а на слове "нежный" пресекся — и фразу "Иначе..." она проговаривает уже со слезами в голосе. Вот это и есть высшая степень словесного искусства — воспроизведение на письме человеческого голоса. Не имитация речи социальной группы, не стилизация чужой манеры, не игра собственными авторскими модуляциями — то есть не все те достоинства, за которые у нас принято называть писателя "мастером слова", а слышание и воспроизведение человеческого голоса.

Из пишущих сегодня по-русски (и переводчиков, и авторов) так, как Голышев, умеют сохранять человеческий голос в письменном слове, может быть, еще один-два поэта.

Но и сам роман, собственно, об этом же — о слышании чужого голоса, о видении чужого лица, о том, что чужие голос и лицо — это самые главные вещи и в писательском искусстве, и в апартаментах для новобрачных.



Источник: "Коммерсантъ - Weekend", № 48, 12.12.2008,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
27.05.2020
Книги

Бога в небе не видал

На первой странице “Первого человека на земле” дети смотрят на небо. Мальчика зовут Юра. Тот самый Юра, который совершил знаменитый виток вокруг Земли 12 апреля 1961 года. Из-за правовых проблем всем известная фамилия главного героя ни разу не упоминается. К тому же, со временем становится понятно - это история не совсем о том Юрии, которого знает каждый житель нашей планеты.

Стенгазета
15.05.2020
Книги

Без сна, любви и солнца

Под детективной интригой отчетливо проступает психологический роман о том, как люди пытаются переработать свое прошлое, — зацикливаясь на нём или отвергая. Именно эта тема превращает крепкий полицейский детектив в сложную психологическую драму о душевных травмах и отношениях дочерей и отцов.