Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

04.12.2008 | Театр

Резня в бомжатнике

«Смерть Дантона» Яна Кляты на фестивале NET

«Смерть Дантона» из вроцлавского Театра Польского организаторы фестиваля NET с самого начала объявляли одной из главных фестивальных премьер, лучшей постановкой восходящей звезды польской режиссуры Яна Кляты. Правда, эффект явления Кляты Москве был смазан -- первым его перехватил фестиваль «Новая драма», показавший два месяца назад резкий документальный спектакль о войне «Трансфер», но принято считать, что настоящее качество режиссера проявляется в работе с классикой. А старую пьесу Станиславы Пришибышевской «Дело Дантона» можно считать классикой оттого, что Анджей Вайда в 1982-м году поставил по ней фильм «Дантон», и именно он теперь воспринимается, как канон, с которым всякая новая постановка должна входить в диалог.

Сегодня такая работа с киносценариями к старым постановкам великих режиссеров весьма принята среди звезд нового европейского театра, что говорит не только о том, что измусоленная донельзя классика кончилась. Но и о том, что в театр сегодня пришел молодой зритель-киноман, почитающий именно кино классическим искусством и знающий его историю куда лучше, чем театральную.

Фильм Вайды, где заглавную роль жовиального революционера сыграл Жерар Депардье, был, конечно, исторической картиной о французской революции, но одновременно имел как «вечные», христианские коннотации (в частности, критики писали, что дорога Дантона на казнь отсылает к крестному пути), так и сиюминутные, связанные с недавними событиями в Польше и разгромом «Солидарности», причем Дантона журналисты сравнивали с Лехом Валенсой, а развернувшего террор Робеспьера -- с генералом Ярузельским, который ввел в Польше военное положение.

Спектакль Яна Кляты с самого начала отказывается признать за революцией хоть какие-то высокие смыслы, ему ни к чему христианские мотивы, его задача -- снижение, разоблачение и обессмысливание. И французская революция на сцене театра из Вроцлава становится борьбой двух маленьких жалких банд в бомжатнике, заканчивающейся резней.

Спектакль играли на сцене ДК МЭЛЗ, там же сидели зрители, погрузив ноги в густой слой грязных опилок и будто бы находясь в гуще поселения бомжей на свалке с домиками из ломаных кусков фанеры и картонных коробок. Только у Робеспьера была «шикарная квартира» в гараже-ракушке со скрипучей жестяной дверью, за которой не было ничего, кроме ванны на львиных лапах. Действие начиналось с того, что Робеспьер лежал в ванне в позе из давидовской «Смерти Марата» и ныл: «Марианна, хватит!», а вокруг маршировала пышная блондинка в красном колпаке, лупя в барабан и раскатисто грассируя: «Р-р-революция!»

Актеры во вроцлавской труппе, как всегда в польском театре, отличные, но понять, чего они стоят на самом деле, не просто: перед нами фарс, глумливое мусорное шоу на тему революции, где лучшим считается тот, кто больше похож на клоуна. Впрочем, ясно, что Вьеслав Цичи, который играет Дантона ироничным циником, горластым и витальным, Мартин Царник (очень похожий на Валерия Яременко), в чьем исполнении Робеспьер -- хитрец под маской прекраснодушного глупца, и конечно, Вартош Порцик, изображающий поэта Демулена юным, самовлюбленным и манерным кретином, -- актеры что надо.

Герои «Смерти Дантона» в траченных временем исторических костюмах, будто вынутых из сундуков фабричной самодеятельности, в криво надетых париках, свалянных в мочалку, грязны, болтливы и придурковаты. Они гомонят о судьбах революции с дикой скоростью, хором, перекрикивая друг друга, а в это время бреются (или бреют ноги), плещутся в ванне, рассматривают свои черные пятки, чешут спины об углы домишек, мочатся, трахают баб и много чего еще. Уследить за смыслом их речей невозможно, да и смысла они, похоже, не имеют -- так, высокопарно-патетическая говорильня.

Тут все, как в сегодняшней политике, которую мы видим лишь по телевизору. Выступая, чтобы привлечь народ на свою сторону, и темпераментный брутальный Дантон, рычащий и топающий ногами в подтверждение своих слов, и Робеспьер, с самой лучезарной и нежной из своих улыбок, обращаются в зал. Так обращаются с экранов депутаты с циничным призывом голосовать за них, как будто мы не видели, что они творят и как они лгут. Встречи на высшем уровне (Робеспьер и Дантон встречаются ночью, стоя на крышах своих «домов»), и «парламентские» дебаты (все, развалившись на досках среди опилок, спят или наперебой вопят, а выступающий, которого никто не слушает, заикается так, что ничего не разобрать), перемежаются музычкой и танцами в исполнении тех же лиц. Причем фонограмма, громыхающая, будто из уличной радиоточки, выдает то что-то классическое, подо что все скачут в пародийно-балетном духе, то рок, то попсу. Чего стоит хотя бы выступление дантонистов на суде с уморительнейшим коллективным танцем под песню Боя Джорджа Do You Really Want to Hurt Me.

Впрочем, и заканчивается это так, как обычно: ту банду, что танцует, окружает та, где у каждого в руках по включенной бензопиле, и вполне реальный дух бензина ударяет зрителям в нос. Конечно, чем кончилась французская революция, мы знаем и так, к тому же нельзя сказать, что «мусорный» поворот Яна Кляты выглядит как-то особенно оригинально, глубокомысленно или открывает новые горизонты. Но, пожалуй, для резкого и боевого политического театра, к которому относят спектакли этого режиссера, «Смерть Дантона» выглядит убедительно, хоть и длинновато (почти три часа без антракта). Особенно убеждают бензопилы.



Источник: "Время новостей", 03.12.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.