Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

01.12.2008 | Театр

Про уродов и глупцов

«Троил и Крессида» Римаса Туминаса в Вахтанговском театре

Сразу после премьеры критики писали о постановке «Троила и Крессиды» у вахтанговцев статьи одновременно растерянные и восторженные. Обязательно говорили о странности этой шекспировской пьесы, слишком насмешливой, путаной и слишком много принесшей в античный сюжет шуток и намеков на свое, елизаветинское время, для того, чтобы ее можно было считать трагедией. К тому же в ней главные герои остаются живы, хоть красавица Крессида, только что клявшаяся в любви и верности своему первому мужчине Троилу, идет по рукам в стане греков.  

Зато критики сочли, что жанр «мрачной комедии», который шекспироведы придумали для этой пьесы, как нельзя больше подходит таланту Римаса Туминаса, выбравшему именно ее для дебюта на сцене Вахтанговского театра в роли главного режиссера.

И действительно, дарование знаменитого литовского постановщика, призванного «на правление» в московский театр, - парадоксально, его взгляд умеет выхватывать  из материала новые детали, гротескно укрупнять их и поворачивать неожиданной стороной. Вспомните только недавнее, скандально прославившееся после путинского посещения «Горе от ума» в «Современнике», - сколько там было удивительных находок и занятных деталей. Вот только в связную историю и существенную мысль все это не складывалось. Отличие «Троила и Крессиды» от шедевра Грибоедова в том, что маньеристская пьеса Шекспира и сама имеет сюжет невнятный и ветвистый, ей, больше чем какой-нибудь другой, нужна ясная и стройная режиссерская мысль, способная собрать и донести до зрителя мало известный ему сюжет.

Внятно формулируемой мысли у Туминаса по поводу «Троила и Крессиды» по-прежнему нет, если не считать сильного, но  не слишком продуктивного отвращения: «все тут самодовольные уроды и глупцы, жить в этом паноптикуме невозможно». Но дар его опять выбрасывает протуберанцами эффектные, желчные и иногда очень смешные сцены. Вот, например, пара – Ахилл (маленький, надменный Виктор Добронравов) и Патрокл (переодетое женщиной двухметровое нелепое существо – его уморительно играет Сергей Епишев). Про гомосексуальную связь двух греческих героев известно всем, но почему вдруг Патрокл – жеманная и трепетная девица в локонах, а брутальный крошка Ахилл  - буквально «дышит ей в пупок», - неясно, хотя весело, как всегда бывает при таком раскладе. Туминас дает этой паре посмешить публику как следует, сочиняя для нее еще несколько бессловесных сцен-этюдов, например, с бросанием камешка в море (звук прибоя сопровождает весь спектакль): дама-Патрокл манерничает, отставляет ножку, кидает криво, по-девчачьи, а потом всплескивает руками, когда видит, как прекрасно кидает Ахилл, и только что не хватает его от умиления на ручки.

Гомосексуальная тема в спектакле Туминаса явлена во всей красе, как повод для шуток: вот и Пандар (Владимир Симонов), политик и сводник, неожиданно среди всей этой вакханалии одетый в современный костюм тройку, чуть что, начинает недвусмысленно гоняться за слугой своей племянницы Крессиды. И круглолицый женственный мальчик Парис (Олег Лопухов) беспрестанно бросается на шею всякому воину. Хотя, с другой стороны, чему тут удивляться: завоеванная им страшноватая и немолодая, с сорванным хриплым голосом женщина-гора Елена (ее играет Мария Аронова) испугает кого угодно. И когда в финале первого акта, сидевшая на троне рыжекудрая греческая царица, вдруг встает, распахивает свою накидку и остается стоять нагишом, как живописная ню в раме, -  не только троянские воины, но и публика теряет дар речи. «Голый» костюм превращает и без того не худенькую Аронову в распухшее и розовое, как ветчина, чудище на пьедестале и маленькому Парису остается только в трепете уткнуться ей головой в лобок.

Вообще, непонятного  много. Почему, например, «безобразный и непристойный» по шекспировскому определению Тересит (Юрий Красков) отличается от других главным образом тем, что ему подложен гигантский откляченный зад? Или почему Вестник в коротенькой тунике делает книксены, держась за юбочку, как школьница? Ну, ладно, это мелочи. А почему длинноволосый манерный Улисс произносит один их своих монологов, сидя на корточках, с напряженным кряхтеньем и квохтаньем, а потом обнаруживается, что он снес яйцо? Продолжать не буду.

Из этой кунсткамеры нужен был хоть какой-то выход и кажется Туминас планировал, что история обретет стройность с началом любви юных Троила и Крессиды, которых играют недавно пришедшие в театр прелестная, порывистая и кудрявая Евгения Крегжде и эффектный Леонид Бичевин.  Но ничего нового не происходит: на месте старых монстров являются монстры-дети, которые хоть и милы, но так же бестолково бегают, кричат и разыгрывают двусмысленные шутки (когда взволнованный Троил, ожидая возлюбленную, стонет: «Как бьется сердце», хватаясь при этом за причинное место, - это, согласитесь, юмор не первого сорта).

Впрочем, по замыслу режиссера, похоже, молодые и старые, уроды и красавцы, идиоты и хитрецы – всем в равной мере предстоит быть раздавленными войной. И в финале спектакля, изображая поле сражения, на сцену выносят множество кухонных металлических столов, на которых  с грохотом принимаются рубить капусту. А после спектакля более всего запоминаешь  не глумливое нагромождение и суету на сцене, а мрачную и мощную, как всегда у Фаустаса Латенаса, минималистскую музыку – поступь войны.



Источник: "Время новостей", 28.11.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.