Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

26.11.2008 | Театр

Сельская жизнь

В Театре наций Алвис Херманис поставил «Рассказы Шукшина»

Этот спектакль нравится с первой минуты, с того момента, как парень в огромном пиджаке, какие носили в шестидесятых, выходит на сцену и, будто в сельском клубе, простодушно начинает рассказывать, что вот мы вам сейчас сыграем рассказы Шукшина. Мол, во время репетиций мы ездили на родину Шукшина в алтайскую деревню Сростки, и в спектакле вы увидите фотографии жителей этой деревни, некоторые из которых и есть персонажи Шукшина. И тут же на пустую сцену начинают выносить гигантские фотографии с сельскими видами и корявыми лицами -- полотна, которые привычнее видеть на какой-нибудь Фотобиеннале или «Арт-Москве», устанавливают их вместо задника и принимаются играть.

Первой на ослепительно желтом фоне поля с подсолнухами разыгрывается «Степкина любовь». Две молодухи в бусах и цветастых платьях, сидя на лавочке и плюя на пол шелуху от семечек из газетного кулька, ведут речь от автора, будто сплетничают. А влюбленный Степка -- маленький, всклокоченный и румяный от смущения Павел Акимкин, одетый в плечистый пиджак, размеров на пять больше нужного, и городская красавица -- волоокая, золотоволосая Юлия Пересильд, играют свою историю почти без слов.

Спектакль кажется совсем простым и наивным, он нравится сразу, и даже как-то немного стыдно, что он так нравится. Похоже, будто мы листаем новую книжку с картинками по рассказам, которые знаем давным-давно, и они вдруг начинают восприниматься с какой-то свежей остротой. Скоро становится понятно, что это простодушие -- на самом деле лукавство.

Разумеется, речи нет о том, что тут что-то похоже на настоящий сельский клуб и вообще, что поездка в Сростки команды Театра наций принесла хоть какую-то реальность на сцену, как это бывало когда-то со МХАТом или театром Додина, старавшимися окунуться в ту действительность, к которой обращались. Напротив, кажется, что артисты, возглавляемые Евгением Мироновым вместе с режиссером Алвисом Херманисом, поехали на родину Шукшина для того, чтобы и не пытаться быть похожими на ее настоящих жителей. А съемка, которую оттуда привезла художник спектакля Моника Пормале, -- портреты, напоминающие сельскую доску почета, семейные парадные фотографии на фоне дома, какие посылают родственникам и вешают на стену, бескрайние виды, -- только подчеркивает, как эта деревня, что сегодня, что в 60-х, далека от нас.

Бог знает, как определить стиль этого спектакля: лубок не лубок, наивное ретро, «Кубанские казаки»... Нет, все не то. Художник по костюмам Виктория Севрюкова одела актеров в нарядные пиджаки и кепки, актрис -- в яркие платья с тонкими талиями и лодочки на шпильках, а для дома -- в цветные домашние халаты. Ничего такого, конечно, в алтайской деревне 60-х не было, да никто нас и не старается в этом убедить. С той же яркостью, ясностью и одновременно чрезмерностью играют и восемь актеров, в восторге меняя роли в каждом следующем из десятка шукшинских рассказов, перемеривая за это время множество причесок, костюмов, толщинок, возрастов и волной актерской радости заливая зал. Вот совсем молодой Дмитрий Журавлев выходит то немногословным отцом Степки, то конфузливым восемнадцатилетним братом-богатырем приехавшего из города Игнахи, то деревенским «важным гостем», интеллигентом, кандидатом наук Константином Ивановичем, а то, едва накинув платок, старухой матерью. Юлия Свежакова -- то надменной продавщицей сапожек, то холеной московской клушей-мещанкой с губками бантиком, то бойкой вдовой -- соседкой парня, вернувшегося из тюрьмы.

А Евгений Миронов и Чулпан Хаматова творят на сцене такое, что захлебнешься описывать.

В первом рассказе Миронов свернулся на лавке дедом, и -- верите ли -- так и пролежал всю историю спиной к залу, ни разу не обернувшись и только лопоча что-то косноязычное да вытаскивая из заначек для сватов широченные цветные галстуки и литровую бутыль водки. Потом актер стал сельским книжником, «ботаником» из рассказа «Микроскоп» -- нелепым подкаблучником в брюках до подмышек и рубашке, застегнутой до горла, а его женой, басовитой и толстущей бой-бабой с ногами враскоряку, стала -- кто бы вы думали? -- Хаматова. Миронов был согнутым, раздражительным стариком -- отцом Игнахи, слепым гармонистом Ганей и раздутым, как шар, в очках на резиночке, демагогом Капустиным из рассказа «Срезал», у которого в иные минуты слышались интонации головлевского Иудушки. Но, пожалуй, пожестче. Хаматова была эмансипированной медсестрой Кларой в очках и мохнатой шапке. У нее был насморочный выговор в нос, пышные бедра в соблазнительном платье-бутылочке, и от любви к ней у ее простецкого мужа Сереги «ныли зубы». А фоном к рассказу «Беспалый» шел ряд портретов девушек-медработников, столь же похожий на доску почета, сколько на зазывные фото с сайта знакомств. Хаматова была резвящейся девушкой-рекой, красивой соседкой-сплетницей, смешно шамкающей старухой Матреной, немой девчонкой с длинной косой. А еще тощей, с торчащими острыми плечами, в сеточке на голове и челкой, закрученной на бигуди, женой Клавкой из рассказа «Сапожки».

С «Сапожек», которые идут в этом спектакле третьими, как-то все в нем по-настоящему и начинается. Когда только задумывается Сергей (Миронов), как бы хотелось купить жене дорогие сапожки, которые и носить-то ей некуда, а с одной стороны смотрит на него фигуристая продавщица с «белой ненавистью» в глазах, с другой -- друзья-выпивохи, и за спинами у них стоят рядком фотографии продавщицы в белой наколке, мужика с одутловатым лицом и компании работяг, -- вдруг у зрителей сами собой начинают течь слезы.

Объяснить это невозможно: ведь на сцене все очень просто, без вывертов, и рассказ этот каждый знает наизусть. Но с того момента, как Сергей рассуждает про себя: «Ведь это же черт знает какая дорогая минута, когда он вытащит из чемодана эти сапожки и скажет: «На, носи», -- начинаешь задыхаться. И когда его нелепая Клавка, обливаясь слезами обиды и благодарности, вместе с Сергеем пробует натянуть злосчастный белый сапожок, а за ними, вытаращив от волнения глаза, следит пухлощекая дочь, эта почти клоунски смешная сцена вызывает не то чтобы катарсис, но чувство, которое сродни ему, -- умиление. И с этим ощущением смотришь весь оставшийся, совсем не короткий (три с половиной часа) спектакль.

Алвис Херманис очень интересно говорит о дистанции, на которой находимся все мы друг от друга: он и его латышская художница -- от России, московские актеры -- от жителей деревни Сростки, все мы -- от сельской жизни 60-х годов. Но, вероятно, именно эта дистанция и отстраненность, которую он тщательно сохранял в своей постановке, помогли ему поставить спектакль куда более русский, чем у большинства отечественных режиссеров. А эффектная и яркая внешность, которая и не притворяется правдой, неожиданным образом проявила в почти забытом тексте его искренность и сердечную боль.

Кстати, спектакль этот очень музыкальный: Павел Акимкин, не только обаятельный актер, но и музыкальный руководитель постановки, подобрал к нему огромное количество аутентичных фольклорных песен -- хороводных, духовных, свадебных, причитаний, которые и фонограммой звучат, и актеры их поют на удивление слаженно. А уж когда в финале спектакля все артисты выходят с гармошками и заводят на скамеечке дружные «страдания», публика и вовсе разевает рты: когда все смогли научиться?

Ну и напоследок: пока премьерный спектакль играют в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко, и позже, когда его будут играть в небольшом зале ЦИМа, билеты на него останутся очень дорогими -- по пять тысяч рублей. (Впрочем, билетов пока все равно не достать, и в первые дни показа желающих попасть на спектакль даже за двойную цену -- хватало.) Но позже, к середине зимы, когда «Рассказы Шукшина» станут играть в залах побольше -- на Малой Бронной и в других театрах, они станут по карману и небогатым театралам. Так что шанс его увидеть есть у всех.

"Степкина любовь""Микроскоп""Сапожки""Миль пардон, мадам""Игнаха приехал""Беспалый""Жена мужа в Париж провожала""Срезал""Степка"Финал

Источник: "Время новостей", 25.11.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.