Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.11.2008 | Театр

Не нашего времени

В столице показали премьеру нового спектакля Льва Додина

Спектакли Льва Додина, привезенные в Москву на гастроли длиной в целый месяц (уникальная продолжительность для нынешнего времени), сопровождались даже не успехом, а прямо-таки каким-то фурором. Толпы зрителей осаждали театры, безбилетники долго после начала представлений толклись у дверей, надеясь, что все же как-то удастся попасть, а в конце публика выкатывалась на улицу, утирая глаза, и молодежь писала в блогах: «Гениально!». Все это касалось и тех спектаклей, что уже не раз бывали в Москве, вроде «Братьев и сестер» или «Бесов», а особенно «Жизни и судьбы». Казалось, что градус восторгов как-то особенно высок и в иные моменты напоминал кликушество.

Возникало тревожное ощущение, что додинский МДТ (наверное, не по своей воле) стал восприниматься как оплот духовности.

К тому же в дни гастролей художественного руководителя театра и его главную актрису Татьяну Шестакову наградили престижной премией Станиславского «За вклад в развитие российского театра», а его первого актера Петра Семака -- «За актерские работы последних лет». Неудивительно, что на закрывающую гастроли долгожданную премьеру «Долгое путешествие в ночь», которую еще не видели даже в Петербурге, рвалась «вся Москва» и в небольшом зале Центра имени Мейерхольда было полно режиссеров, писателей и артистов.

Трагическую автобиографическую пьесу Юджина О'Нила Додин немного сократил, убрал из нее второстепенную фигуру служанки, и на сцену вышли только четверо, «дрим-тим» Малого драматического театра, держащая на себе весь его репертуар: Игорь Иванов, Татьяна Шестакова в ролях немолодых Джеймса и Мэри Тайрон, Петр Семак и Сергей Курышев в ролях их сыновей Джеймса-младшего и Эдмунда. Александр Боровский приподнял и немного выдвинул в зал дощатую беседку перед домом, в которой идет действие, и мы увидели артистов как будто крупным планом.

Первое, на что обращаешь внимание: Семаку и Курышеву на самом деле лет на 15--20 больше того, что написано у О'Нила. И в таком сюжете, на таких крупных планах это не может восприниматься условностью, как в «Братьях и сестрах», актеры которого постарели за те тридцать лет, что идет спектакль по Абрамову, но зритель готов верить, что герои по-прежнему молоды. Нет, здесь это существенно и прибавляет спектаклю неожиданного драматизма. Когда мается и не может найти себя двадцатитрехлетний поэт, когда он понимает, что из-за скупости любимого отца ему предстоит умереть от туберкулеза в госпитале для бедных, а тридцатилетний брат его, неудачливый актер, спивается -- это одна история. Но если у «малыша» Тайрона седина в бороде, а он все так же мается, неприкаянный и одинокий, и вместе со своим почти пятидесятилетним, таким же одиноким и никчемным братом вынужден жить на иждивении отца и клянчить доллар на выпивку -- это история совсем другая. Куда более тоскливая и безнадежная. И зрителям остается только усмехаться, когда отец в сердцах, как в детстве, шлепает своего старшего по заднице.

Пьеса у О'Нила очень мощная; пожалуй, это лучшая его пьеса. И играют актеры МДТ сильно, особенно тянет душу Шестакова, существующая как на качелях: то она ласкова, как любящая жена и нежная мать, то с возрастающей нервностью обвиняет всех вокруг в своей болезни, детей в зависти и ненависти друг к другу, беспокойно ломает и трет пальцы, облизывает пересохшие губы. То, уже вколов первую дозу наркотика, болтает неумолчно, а потом мучительно и тревожно лжет, глядя в сторону, юлит, изображает непонимание, когда муж и дети ее уличают. И снова становится нежной в своем счастливом морфинистском «трипе» в юность -- голос по-детски звенит, напоминая о давних додинских спектаклях, где Шестакова играла молоденьких девушек.

Но при всем этом вдруг в «Долгом путешествии в ночь» стало видно, что происходящее на сцене -- это очень «театр».

В нем есть энергия и сила, но все намеренно укрупнено, все играется «с подачей»: мрачно катает желваки и падает на колени Иванов, болезненно закатывает глаза Курышев, издевательски кривит губы Семак. Как ни странно, именно театр, который давно и по праву считался оплотом русской психологической школы, разрабатывающим то, что определяют как «искусство переживания», стал вдруг восприниматься как противоположный ему «театр представления», где важнее всего демонстрация, блестящая актерская техника и внешний рисунок.

И вот что еще приходило в голову. Наверное, Малый драматический Додина -- один из последних крупных театров, умеющих работать в такой традиционной, почти архаической манере: вот декорация, а вот актеры, которые выходят на сцену и начинают разыгрывать перед нами то, что много лет назад написал автор. Другие театры, работающие так, чаще всего выглядят нелепо старомодными, а тут удивительным образом сохраняется масштаб.

Надо обладать очень большой уверенностью в себе и своей правоте, чтобы ставить пьесу почти семидесятилетней давности, рассказывающую о событиях начала ХХ века, впрямую, даже не так, будто она написана вчера, а будто мы сами живем тогда и не пережили еще ничего, чем одарил людей прошлый век.

На несовременности даже настаивают, к примеру, сохраняя слово «наркотичка» вместо нынешнего «наркоманка».

Почему-то на этом спектакле мне все время вспоминалась постановка «Смерти коммивояжера», виденная месяц назад в Питере на фестивале «Балтийский дом» . Люк Персеваль в берлинском «Шаубюне» поставил пьесу Артура Миллера, опубликованную в Америке, как и пьеса О'Нила, на рубеже пятидесятых и также рассказывающую о семье с двумя взрослыми неприкаянными сыновьями, где также родительская, сыновняя и братская любовь слилась с раздражением и ненавистью. Сниженная, пошлая, жалкая и отчаянная история Персеваля была рассказом о нашей сегодняшней жизни, обыденной и узнаваемой.

В спектакле Додина эффектные мужчины и женщина в костюмах, которые им идут, играют историю, в которой много болезненного и драматического, но ничего низкого, жалкого, пошлого и обыденного нет. Напротив, тут все тяготеет к возвышенному.

Во фрагменте беседы режиссера с актерами, напечатанной в гастрольном буклете, Додин говорит о том, как проступает в этой пьесе тоска по любви, дающей «некое ниспосланное человеку свыше предназначение, в котором он так нуждается и по которому так страдает, так тоскует и так болеет». По его словам, это относится к человеку «доониловского и ониловского времени», а еще в большей степени к человеку «нашего с вами времени». Очень вероятно, что это действительно так. Но спектакль его о нашем с вами времени ничего не говорит.



Источник: "Время новостей" № 217, 24.11.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.