Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.10.2008 | Театр

Нет счастья, есть покой

Фестиваль «Балтийский дом» закрылся спектаклем по лучшей пьесе Артура Миллера

«Балтийский дом» завершился спектаклем Люка Персеваля «Смерть коммивояжера» из берлинского «Шаубюне», и это стало пиком программы. Как-то так вышло, что с тех пор, как три года назад главный питерский фестиваль открыл России этого бельгийского режиссера, ставящего по всей Европе, «Балтдом» сохраняет за собой монополию, привозя уже третий спектакль Персеваля. А в Москву он почему-то не едет.

Три года назад, когда «Балтдом» привез из мюнхенского «Каммершпиле» бешеного и нежного «Отелло», мы впервые были шокированы, а потом и сражены тем, как можно переписать классическую пьесу современным грубым и вульгарным языком подворотни, но сохранить весь ее внутренний строй, глубину и страсть.

Два года назад из Антверпена Персеваль привез постановку, которую показывать в Питере было еще рискованней: чеховского «Дядю Ваню», все так же говорящего о сегодняшнем дне, на этот раз -- о полной тоской и пьянством жизни провинциального фламандского врача и фермера. И так же пьеса была переписана обыденным, жестким и агрессивным языком. После того как совершенно пьяный доктор Астров начал спектакль словами: «Козлы, мать вашу...», в зале началась паника, чуть не перешедшая в скандал. Кто был особенно шокирован -- ушли в антракте, остальные в финале устроили актерам и режиссеру овацию. И теперь питерские театралы, которых часто называют чопорными, уверяя, что они любят только возвышенное и не желают воспринимать резкие и матерные современные пьесы, несутся толпой на скандальные спектакли никому прежде не известного Персеваля, так как ждут, что он объяснит им что-то о них самих.

Разумеется, знаменитая послевоенная пьеса Артура Миллера смотрится у нас иначе, чем прежние постановки Персеваля. Кое-кто видел фильм Шлендорфа середины 1980-х с Хоффманом и Малковичем, но все равно мало кто помнит ее так хорошо, чтобы возможна была прежняя игра на столкновении засевшего в памяти классического текста с новым, концентрированным и сниженным. К тому же Миллер отстоит от нас не так далеко: разве что пришлось обновить масштаб цен, да техническую новинку тех лет -- магнитофон -- поменять на цифровую камеру, вот он и осовременен. Но Персеваль и тут найдет, чем шокировать и привести в смущение публику.

Вместо открытой и пустой сцены, как в прошлых спектаклях, мы видим густой зеленый сад из деревьев, растущих в горшках. Перед садом -- кожаный диван, на котором почти все действие сидит в майке-алкоголичке обрюзгший, лысый, но еще крепкий Вилли Ломен (Томас Тиме), вперившись в телевизор, откуда тарахтят биржевые новости, лопочут какие-то игры и постанывает эротическая реклама. Он отец. У него есть преданная ему сухонькая шестидесятилетняя жена Линда (Карола Регнер), которая шлепает вокруг босиком в полузастегнутой юбке, надетой поверх комбинации. И два сына: старший, тридцатипятилетний Биф (Бруно Катомас) -- нелепый, заикающийся и нервный толстяк, и младший Хэппи (Анджей Шимански) -- неостановимый болтун и любитель женщин. И вот тут первая засада Персеваля, предназначенная тем, кто пьесу все-таки помнит. У Миллера сыновья Ломена -- оба стройные красавцы, причем старший, когда-то ушедший из дома Биф, (именно его играл молодой Джон Малкович), в юности был звездой и заводилой, вратарем школьной футбольной команды, которого обожали и друзья, и девчонки. В пьесе перед глазами старого Ломена все время встают картины давнего семейного счастья с удачливыми и обожающими его сыновьями-подростками. Он чувствует сегодняшние проблемы выросших мальчиков, не умеющих устроиться во враждебном мире, но как будто сам себя все время уговаривает, что они по-прежнему победительные, обаятельные и вот-вот они станут успешны и богаты.

В спектакле этих надежд нет с самого начала, как почти нет и воспоминаний. Сыновья выходят к отцу, сидящему у телевизора, по-домашнему в одних трусах, причем Хэппи, смущая публику, не вынимает руки из трусов и тарахтит в манере записного остряка что-то ироническое про брата. Про его толщину и волосатость, что, мол, у него зеркальная болезнь -- свой член он видит только в зеркале, и язвит насчет его неспортивности, что, мол, спорт и Биф -- одно и тоже и что подростки теперь вместо того, чтобы сказать, что идут в спортзал, говорят: «Пойду позанимаюсь бифом».

Хэппи строит из себя живчика, но глаза у него потухшие, и по тому, как он трещит, узнается манера отца заглушать свою тревогу болтовней. Биф, со свисающим над трусами пузом, неуклюжий, робкий, склонный к слезам, безнадежен, и в том, как продолжает Вилли всем, а прежде всего себе, доказывать, что его сыновья (особенно Биф, с его-то обаянием!) в один миг всего добьются, нет миллеровской слепоты. В этом есть только любовь -- отчаянная, настырная, всем мешающая, та, которую не могут изменить ни вид закомплексованного невротика, отсидевшего за воровство, ни уже двадцать лет длящаяся враждебность сына, когда-то заставшего его с любовницей.

Адюльтер тот Персеваль демонстрирует с шокирующей немецкой откровенностью. Крупная пышнотелая блондинка, в нижнем белье и чулочках, с огромным бюстом наголо и пронзительным щебетом девочки-дюймовочки, появляется на сцене дважды прямо посреди семейных сцен. Она вылезает из-за дивана, расстегивает на Вилли одежду и, жарко дыша, оглаживает его, когда он сидит рядом с женой. Она елозит по нему, почти садится на лицо, а потом пристраивается с ним на карачках перед телевизором в то время, как семейные разговоры продолжаются. Эта женщина -- знак не только измен, но и вообще лжи в доме, где любящие люди не могут друг другу ничего простить, боятся откровенности и не хотят перестать мучить других беспочвенными ожиданиями.

Спектакль Персеваля, сильно сократившего пьесу, но, как и прежде, сохранившего ее концентрированную суть, очень прост. Но в нем есть еще большая, чем у Миллера трезвость и жесткость, он полностью отказывается от обольщений и сентиментальных грез. Ведь, строго говоря, из истории про Вилли Ломена с сыновьями ушли не только счастливые воспоминания, которых, вполне возможно, у сегодняшнего героя нет. В нем остался лишь слабый след миллеровского финала, в котором старый герой кончает с собой, чтобы его любимый сын получил страховку и мог рассчитывать на успех. Дело не в страховке -- Ломен хочет уйти для того, чтобы дать сыну, истерзанному требовательной отцовской любовью, покой. И нет никакого бегства на машине навстречу самоубийству. Вилли просто ложится и умирает, а к дивану, как к гробу, с прощанием выходят сквозь сад все герои, и грудастая любовница в черном поправляет на трупе задравшийся пиджак.



Источник: 21.10.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.