Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.10.2008 | Театр

Расстрел финского правительства

«Балтийский дом» организовал экскурсию на «Неизвестного солдата»

Во всякой осмысленно составленной фестивальной программе есть главные темы, течения и мотивы, как изначально задуманные организаторами, так и возникающие из столкновения мнений, из неожиданных параллелей, контекста.

К середине фестиваля «Балтийский дом», чей подзаголовок «Анатомия театра» допускал любые интерпретации, тема определилась сама собой. Главным стало прямое политическое высказывание, центральными -- спектакли, работающие с идеологическими стереотипами.

Началось все с таллинского спектакля «ГЭП (Горячие эстонские парни)», в жанре шоу-диспута рассказывающего об эстонских демографических проблемах (об этой постановке еще предстоит говорить). Ожидались вильнюсские «Патриоты» Йонаса Вайткуса, о которых было известно, что это сатира на патриотическую демагогию. А в середине фестиваля журналистов и гостей отвезли в Хельсинки, на труднотранспортируемый спектакль Финского национального театра «Неизвестный солдат», на материале знаменитого романа о русско-финской войне толкующий проблему национальной идентичности, где современные финны узнают и принимают себя такими, какие они есть: смешными и героическими, потерянными и лихими, обыкновенными, равными себе.

О новой постановке Кристиана Смедса, получившей все возможные финские премии, популярной настолько, что за несколько месяцев в объемный трехъярусный зал национального театра билетов не достать, говорили много. Опубликованный в середине 50-х роман Вяйно Линна, где описывалась негероическая ежедневность войны и простые солдаты, мечтающие о возвращении домой, вызвал бурную дискуссию о неуважении к «святому героическому прошлому», подобных которой у нас в те же и более поздние годы было немало. Но потом роман стали называть великим, его держали в каждом доме, проходили в школе, знали наизусть, не раз инсценировали и экранизировали и, что самое главное, до сих пор любят всей нацией, чего нельзя сказать ни об одном произведении нашей знаменитой лейтенантской прозы, ни даже о романе «В окопах Сталинграда».

Когда вышла премьера Смедса, с новой силой вспыхнули те же дискуссии о пределах допустимого в разговоре о прошлом и настоящем, о глумлении над иконами нации и ее лидерами.

В результате спектакль сочли крупнейшим достижением современного финского искусства, а день очередного национального юбилея парламент страны чуть ли не в полном составе отпраздновал посещением «Неизвестного солдата». В сравнении с сегодняшней ситуацией в российском искусстве это казалось поразительным.

В спектакле речь идет о так называемой «войне-продолжении», то есть не той, 39-го года, что мы называем русско-финской, а о боях с финнами уже во время второй мировой. О войне, бесславно проигранной, принесшей стране не только разрушение, но и унижение. Но, как известно, бывают проигрыши, признание которых куда продуктивнее побед, потому что дает возможность дальнейшей жизни. Спектакль Смедса показал, что в Финляндии эта самая дальнейшая жизнь идет свободно, и сделал явным, что российская победа тяжелой плитой придавила страну, требуя слепой веры, бесконечных поклонений и жертв.

Смедс много работает с видео: на огромном экране-заднике мы видим то элегические, почти сувенирные зимние пейзажи, то документальные черно-белые фото, то энергично, как в военных блокбастерах, снятые сцены боев и водных переправ, то что-то изображенное в совершенно условном стиле компьютерной игры. А то и вовсе действие развивается на фоне современных хоккейных схваток или уличных расправ у подножия хельсинкского памятника Маннергейму, когда молодежь вытаскивает из старых «Жигулей» испуганного водителя и бьет в машине стекла. На этом же экране мы видим зрителей в зале и то, как с задних рядов тихо выходят воины второй мировой и неслышной цепочкой движутся к сцене. На экран поменьше, похожий на картину в рамке, проецируются лица солдат крупным планом -- испуганные, злые, смешливые, пьяные или отчаянные.

Куда бы ни двинулся солдат, камера оператора следует за ним, безгранично расширяя пространство сцены: мы видим, как человек спускается по лестнице в блиндаж, и рассматриваем на экране сидящих там однополчан: один читает письмо, другой слушает патефон.

Разумеется, мы не понимали того, что было, вероятно, главным для финнов: с какими именно местными стереотипами играл, а на какие опирался Смедс. Нам ясно было, что зрители узнают героев, что чуть ли не шевелят губами, вспоминая хрестоматийные реплики, и тут же хохочут над парадоксальными столкновениями смыслов (когда, например, героя из Карелии, то есть не вполне местного играет черный актер). Что с воодушевлением поют вместе с актерами по требованию пьяного сержанта какую-то старую песню. Но вот что значат для них разнообразные русские реалии, начиная с ряда портретов, где Гоголь, Достоевский, Гагарин и Коллонтай идут вперемежку со Сталиным, Путиным и мисс Россией, нам понять трудно. Почему, например, бой, перетекающий в дискотеку, идет под песню группы «Тату» «Мальчик-гей», а в тихую минуту на отдыхе певица поет солдатам не только Bang Bang Нэнси Синатры, но и русскую песню годов 60-х «Не спеши».

Смедс валит в кучу все, что значимо и что популярно, чем тут принято гордиться и что принесено глобализмом и телевидением. Он не считается с иерархиями, и это много дает его спектаклю.

В начале действия перед занавесом выйдет на минуту и помашет ручкой артист в костюме Муми-тролля, словно из детского шоу, а бодрое письмо домой еще не обстрелянного дурака покажут, как фронтовое телевещание с указанием спонсоров и бегущей строкой рекламных объявлений. За бесшабашной сценой солдатской пьянки с огромного экрана тут будет строго наблюдать парадный портрет главного финского героя ХХ века, о котором до сих пор идут споры, -- маршала Маннергейма. И чем дальше, тем больше, по мере опьянения солдат, Маннергейм будет выпучивать глаза, пока в момент окончательного свинства голова героя в орденах не превратится в утиную голову Дональда Дака.

На экране много реальности, но на сцене почти пусто и немногие детали выглядят скорее метафорами. Несколько деревьев служители вносят и уносят по мере необходимости, а в одной из боевых сцен враги (то есть русские) появляются в виде старых холодильников, которые финские солдаты с грохотом разбивают кувалдами. И заканчивается действие, где много смеха, но и много смертей, сложением оружия и последней канонадой расстрела. На огромном заднике-экране, будто за изрешеченным пулями стеклом, появляются лица-мишени сегодняшних финских политиков и кого-то еще, кого Смедс счел иконами, достойными расправы, вперемежку с изображениями игрушечных медвежат.

Говорят, что, увидев в этом ряду свое лицо, президент Финляндии очень хохотала, и хотя у других «расстрелянных» официальных лиц с чувством юмора было похуже, настаивать на своей обиде они не решились.

Попробуйте представить симметричную ситуацию: национальный русский театр (Малый или МХТ) не только выпустил подобную пацифистскую и глумливую премьеру, но и пригласил ее смотреть какого-либо президента. После чего и худрук, и режиссер спектакля остались на своих постах, театр не потерял ни спонсоров, ни государственного финансирования, а грядущий День независимости России президент решил отметить на этом спектакле в окружении членов Думы. Дико и помыслить, правда?

Кстати, если увидеть «Неизвестного солдата», не выезжая из России, шансов мало, то другой спектакль финского театрального хулигана совсем скоро будет в Москве на фестивале NET. И это будет -- вы не поверите -- мюзикл по Франциску Ассизскому. Кристиан Смедс приглашает.



Источник: "Время новостей"№ 192, 16.10.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.