Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.06.2008 | Театр

В перестроечном духе

Михаил Ефремов поставил в «Современнике» «Шарманку» Андрея Платонова

В том немногом, что уже написано о премьере «Шарманки» в «Современнике», зачин один и тот же: вот, мол, была у Андрея Платонова такая пьеса, не публиковавшаяся до перестроечных лет. Тогда глава студии «Современник-2» Михаил Ефремов ее прочел, загорелся, но с постановкой что-то не склеилось. И вот двадцать лет, превращаясь из подающего надежды начинающего режиссера в маститого актера, Ефремов продолжал беспочвенно о «Шарманке» мечтать, а к восьмидесятилетию Олега Ефремова Галина Волчек позволила-таки его сыну мечту воплотить на сцене «Современника». Далее рецензенты рассказывают об истоках, достоинствах и литературном контексте малоизвестной пьесы Платонова, упоминают о том, что в постановку Ефремов-младший пригласил своих друзей по «Современнику-2» актера Никиту Высоцкого и художника Евгения Митту, а в качестве guest star еще одного своего приятеля -- главного редактора «Коммерсанта» Андрея Васильева. И принимаются рассуждать о том, почему спектакль не удался. Быть может, всему виной именно дружбанство.

Я это все так конспективно излагаю, поскольку рассусоливать на эти темы уже бессмысленно, но меня тоже беспокоит, почему «Шарманка» не удалась, причем не как-нибудь скромно «оказалась небезупречной» или «с отдельными недостатками», а недвусмысленно провалилась по всем статьям. Я, признаться, в самом по себе дружбанстве большого недостатка не вижу, театр -- искусство компанейское, и тут у дружеской команды шансов на удачу даже больше, чем у других, хотя, конечно, имеет значение, идет речь о союзах творческих или чисто застольных.

Нет сомнения, что пьеса, которой Ефремов был верен целых двадцать лет, его волновала, к делу он подошел обстоятельно: пригласил в качестве консультантов солидных специалистов по Платонову, приложил к программке брошюру «Словарь социализма (для зрителей 2008 года)», где Александр Кабаков в стиле Платонова объясняет, что такое «беспринципщик» или «хлебофураж». Но что именно режиссер так долго хотел сказать, зачем он взялся за эту странную комедию, так и осталось непонятным. Ведь пьесу Платонова -- о том, как два юных «бродячих культработника» вместе с роботом Кузьмой приходят строить социализм в некое село, где застают только жуликовато-бюрократическую администрацию, морящую голодом собственное население, -- действительно непонятно, каким ключом открывать. В ней очень мало действия, единственное, что происходит, -- это торговля с зарубежным профессором Стерветсеном, который хочет купить «ударную душу» СССР для Западной Европы. А в остальном -- только разговоры, причем классический платоновский язык, замешенный на советском бюрократическом новоязе, тут превращается в сплошные репризы вроде «куда бы ты делся, если б я тебя не возглавил» или «люблю я свою личность за качество».

Похоже, что целью постановки Ефремова была не какая-то мысль, а именно замечательный текст, который хотелось не читать, а услышать. Это напоминает простодушно-студийный подход перестроечных лет, когда важнее всего казалось просто ввести незнакомую пьесу в обиход. Да и весь спектакль, как ни странно, имеет вид крикливой и пестрой перестроечной самодеятельности с суетой и кривляньями, несмотря на большое количество участвующих в нем профессионалов и немалые деньги, вложенные в оформление. Причем что имел в виду сценограф Евгений Митта, так же непонятно, как и цели режиссера, на сцене -- окрошка из всего на свете. Есть и светящийся экран-задник, на фоне которого дымит и светит огнями силуэт маленького завода, есть совершенно в другом духе сделанные двигающиеся туда-сюда стены и много железных конструкций вместо мебели, а под потолком висит большой телевизор, на котором беспрестанно мелькают черно-белые видеоартистские картины -- то черное солнце, то мухи, то и вовсе непонятное варево.

Единственное, что, кажется, действительно увлекло художника, -- это объекты: являющийся на одну минуту в финале скелет коровы, воющей, как собака, и железный человек Кузьма -- гремучий металлический костюм с трогательным медным краником на причинном месте и алюминиевыми мисками на месте ягодиц (вот только жалко навеки заключенного там артиста Разуваева).

Из актеров, пожалуй, самое удручающее впечатление производит именно Никита Высоцкий, играющий главного бюрократа -- заведующего кооперативной системой Щоева. С начала до конца спектакля он ревет раненым медведем, пытаясь победить пьесу голосом и живым весом. (Приглашенную звезду Васильева, явившуюся на минутку в летчицком костюме, даже обсуждать нечего, вряд ли кто-нибудь из непосвященных его заметил.) Из тех, на кого обращаешь внимание, тут есть вьющийся хитрым прихлебателем заместитель заведующего Евсей -- его забавно играет Артур Смольянинов с приказчицким проборчиком. Есть обманутый и раздетый советскими бюрократами зарубежный злодей Стерветсен, превратившийся в спектакле в интеллигентного добряка, Александр Кахун играет его невероятно похожим на доктора Айболита в исполнении Олега Ефремова, разве что с сильным акцентом. Ну и юная «культработница» Мюд -- прелестная актриса Клавдия Коршунова в смешном, ежиком стриженном парике. Весь спектакль она изображает звонкоголосую пионерку, для большей детскости ставя ноги носками валенок внутрь, и только в финале неожиданно оживает, когда перед уходом из этого гнилого места с неотразимой и застенчивой улыбкой, будто влюбленная, говорит, что в сердце у нее только Сталин. Но спектакль это не спасает.



Источник: "Время новостей", 07.06.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.