Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

05.06.2008 | Театр

Братеево и вилки

«Квартет И» сыграл на поле «настоящего театра»

Чтобы поставить почти трехчасовой спектакль без антракта, надо иметь очень высокую степень уверенности в себе и своей публике. С этим в театре «Квартет И», который раньше именовался клоунским, а теперь все больше дрейфует в сторону драмы, судя по всему, все в порядке. Теперь, через 15 лет после создания этого театра, перед входом в его зал на Лесной давка, а на сайте написано, что билеты на только что сыгранную премьеру распроданы до октября. А если, мол, кто хочет купить на ноябрьский юбилей билеты по дешевке за тысячу рублей, то пусть спешит, а то останутся только по 25 тысяч.

После триумфального успеха многофигурных фильмов «День радио» и «День выборов», снятых по собственным спектаклям, «Квартет И» сыграл премьеру, рассчитанную только на свою клоунскую четверку -- Леонид Барац, Александр Демидов, Камиль Ларин, Ростислав Хаит, без единого приглашенного актера, спектакль-мальчишник, собирающий на сцене-квартире за едой и выпивкой четырех друзей в возрасте под сорок. И назвал его «Разговоры мужчин среднего возраста о женщинах, кино и алюминиевых вилках».

Обо всем этом действительно и идет речь, хотя разговоры о кино -- тоже о женщинах и об алюминиевых вилках -- тоже о них. А еще об искусстве, неутоленных амбициях, старости -- и все это так или иначе тоже о женщинах, как и принято на мальчишниках. В результате получается тематический коллективный «гришковец», причем не как подражание или пародия на известные спектакли (хотя тут, разумеется, есть и то и другое, включая прямые цитаты), а как осознанно заявленный жанр. Впрочем, интересно не то, чем эта компашка похожа на Гришковца, а чем она от него отличается.

У Гришковца, например, все сюжеты завязаны в весьма прихотливый узел -- одно из другого вытекает и в третьем откликается, композиция сложная, с разгону не разберешься. Режиссер «Квартета И» Сергей Петрейков, написавший сценарий к представлению вместе со своими актерами Леонидом Барацем и Ростиславом Хаитом, строит сюжет без затей, как безответственное течение застольного разговора. Смену предмета обозначают заголовки-титры и короткие эффектные видеосюжеты на двух экранах по бокам сцены. Названия глав весьма бесхитростны, вроде «Мечты не сбываются, или Сковородкой по морде»; зато сюжеты, где звезды вроде Андрея Макаревича, Николая Фоменко или Михаила Козырева говорят что-то якобы исповедальное, либо игровые эпизоды (фрагмент телеспектакля с напряженной сценой выяснения отношений, маленький дипломный фильм или фантастический сериал о выжившем Пушкине) просто отличные, как, впрочем, и раньше было у «Квартета И».

И не сразу понятно, что все это абсолютная мистификация: и текст для усталых небритых звезд, в разговоре о самом сокровенном с трудом подбирающих слова, написан «Квартетом». И фильмы эти специально ими же придуманы и сняты, хотя кроме очевидных пародий (вроде глумления над европейским кино -- сюжет про заторможенных эстонцев) здесь есть и те, что вполне могли бы существовать на самом деле. А это особенно смешно.

С другой стороны, узнавание. Узнавание -- главный фокус Гришковца, в его рассказах слушатели с благодарным изумлением узнают собственные воспоминания и страхи, любови и надежды. В «разговорах мужчин» узнавание, безусловно, тоже происходит: зал принимает и то, что первый акт любого спектакля кажется особенно хорош, если предварительно принять сто грамм коньяка, причем обязательно плохого, какой продается в буфетах. И то, что невозможно удержаться и не спросить: «Кто это был?» у своей второй половины, поздоровавшейся мельком с мужчиной. И про детство: «На втором курсе у меня были джинсы-бананы -- пирамиды назывались -- и свитер турецкий в ромбиках», «В детстве отец привез из Москвы четыре бутылки «фанты», и я растянул их на месяц -- так было вкусно!» И что в определенном возрасте от понравившейся девушки уже вполне достаточно самого факта ее согласия и совсем не тянет воплощать его на практике. И что сила чувств в разном возрасте определяется готовностью, с которой ты поедешь в Братеево за лекарством двоюродной тете любимой женщины. И про странное чувство ревность, которое не всегда сопровождает любовь: твои дети не хлопнут дверью и не уйдут от тебя только потому, что они увидели, как ты другому ребенку купил мороженое или вышел из зоопарка с чужими детьми. И т.д.

Простодушный и отзывчивый зритель «Квартета И», безусловно, узнает себя, начинает умирать со смеху с первой минуты и на любой вопрос в зал откликается с готовностью детсадовца. Он не обидчив и легко глотает шутки про то, что в сорок лет легче послать в Братеево шофера, чем ехать самому, хотя вряд ли у многих из присутствующих есть шоферы.

На сцене не одинокий человек пытается разобраться в себе, а идут пацанские разговоры, где у каждого на первом месте, как он выглядит в глазах своих ребят. И зрители подключаются к этому спектаклю тоже не персонально -- тут важно именно компанейское, совместное узнавание, чтобы можно было вместе хохотать или сконфуженно тыкать друг друга в бок.

Впрочем, узнают себя и хохочут не только простодушные зрители, но и вполне искушенные: как всегда, в «Квартете И» плотность бомбардировки шутками такова, что самого утонченного театрала какая-нибудь обязательно догонит. Плюс располагающая к себе постоянная рефлексия и пинг-понг со зрителем: вы думаете, я это говорю серьезно, а я смеюсь, а теперь я смеюсь над тем, как я посмеялся. Вы думаете, за шутками я скрываю комплексы? Да, это комплексы, я признаю. В такой рефлексии нет особенных глубин, но зато есть быстрота реакции и отличное чутье. На штампы, например, и если их разговоры о невыносимости красивой музыки и искусственного снега, который сопровождает лирические сцены в театре, -- уже общее место, то рассуждения о названиях для будущих мемуаров («Шутка длиною в жизнь» или «По ту сторону оваций», «За кулисами успеха», «На подмостках судьбы», «Любовь по имени «Театр» и т.д.) очень смешные.

«Квартетчики» наблюдательны и остроумны, но все же их «коллективный гришковец» оказывается куда грубее и, честно говоря, пошлее настоящего. Особенно ясно это становится, когда «мужчины среднего возраста» начинают рассуждать об искусстве.

С нарочитым удивлением рассказывать, как видели в Центре Помпиду экспонаты в виде кучи мусора, с обидой пенять «театральной общественности», предпочитающей депрессивные немецкие спектакли в Центре имени Мейерхольда. Изображать собственными силами пародийный «модерн данс» и издевательски его интерпретировать. И некоторый неприятный осадок, который остается после смешного спектакля «квартетчиков», связан не с тем, что эти паршивцы интерпретируют ужимки и прыжки танцора, как этапы борьбы академика Сахарова -- это ладно, вполне в духе советских анекдотов про балет «Малая земля». А с тем, что они настойчиво, многократно и с назидательной интонацией повторяют зрителям, что никогда не нужно искать подводных смыслов и думать, «что художник хотел сказать». Что, если искусство непонятное, то это не значит, что оно нечто подразумевает, и что не только мы, сочиняя пародию, «ничего не хотели сказать под эту музыку» и вообще не имеем в виду ничего, кроме того, что говорим, но и все так. Конечно, такая обывательская, а по существу жлобская позиция с готовностью поддерживается простодушной публикой, веселящейся над рассказами о «желтых квадратах» и суповых банках Энди Уорхолла, но совсем не украшает команду, которая решила выйти играть на поле «настоящего театра».  



Источник: "Время новостей", 02.06.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.