Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

09.04.2008 | Театр

Грозовой накал

Магнитогорский драматический театр имени Пушкина привез на «Золотую маску» пьесу Островского

Если подходить к спектаклю с формальных позиций, то это и не «Гроза» вовсе: текста Островского в нем почти не осталось, зато есть немало досочиненного, и не каких-нибудь там мелких актерских отсебятин, а сцен важных, явно ключевых для режиссера. Как рассказы пьяного Тихона своему закадычному другу Дикому о любви к Катерине и о том, какое горе, что нет у них деточек. Или отчаянный богоборческий монолог Кабанихи перед самым финалом: «За что все? Я что, сироту какую обидела, украла у кого?».

Вместе с тем именно это настоящая «Гроза» и есть, но только с другой точки зрения -- из закулисья современного русского психологического театра.

Кажется, что тут в историю сложили цепь этюдов, которые актеры с режиссером сочинили, репетируя спектакль. У нас принято, готовясь к постановке и еще не выучив текст, придумывать биографии персонажей, фантазировать предысторию событий и параллельные эпизоды, которые могли бы происходить, у нас проясняют мотивировки и произносят внутренние монологи героев. По правилам потом все это должно уйти, уступив место каноническому тексту и описанному в пьесе набору сцен, но набранный запас знаний, мыслей, чувств уже будет сквозить в щели событий, обнаруживая их глубину.

Тем, кто когда-либо присутствовал на таких репетициях у хороших режиссеров, потом до слез жаль выкинутых вспомогательных эпизодов и талантливо сымпровизированных монологов. Эти-то зрители первыми оценят магнитогорскую постановку петербуржца Льва Эренбурга, которая выглядит как собранный в спектакль подготовительный этап репетиций -- с принципиальным отказом от перехода к точному тексту и очистки от «строительных лесов». Конечно, на этом увлекательном пути избыточность неизбежна, и в талантливом спектакле Эренбурга есть целый ряд живо и смешно придуманных эпизодов с второстепенными персонажами, которые можно убрать не только безболезненно, но с пользой для действия. Но то, что мы получаем от спектакля, с лихвой перекрывает все потери.

Эренбург ставит спектакль о любви -- любви чувственной прежде всего, и грозовой накал сексуальности прошивает зал буквально как электрические разряды с первой сцены спектакля, где Тихон с Катериной парятся в бане, вплоть до финала, где обезумевший от горя и яростных слез Тихон расшвыривает всех вокруг тела жены, делает ей искусственное дыхание и умоляет ожить.

Выражение про пять пудов любви ни чему так не подходит, как этой «Грозе», причем речь здесь не о нежных девичьих мечтах, не о тихом томлении, а об испепеляющей страсти, которая, кажется, захватила всех. Здесь первая пара -- Кудряш (Сергей Хоруженко), огромный детина с ножом за голенищем, и красотка-оторва Варвара (Мария Маврина). Их любовные игры начинаются с медленного кружения, как у крупных опасных животных. Кудряш неспешно достает узорчатый платок и набрасывает девушке на плечи, а она, словно аркан, накидывает на него свои бусы. Потом любовников бросает друг к другу, как провода под током, поспешно раздеваясь, они путаются в одежде, и режиссер извлекает новые игровые возможности из борьбы с застегнутой рубашкой, которая никак не стаскивается с головы, а рука не выпрастывается из манжета. Эренбург знает толк в деталях.

Кудряш и Варвара -- это само бешенство страсти, ревности (чуть-чуть не дошло до убийства, когда любовнику показалось, что Борис ждет его красотку), ярости защитника (в предфинальной сцене Кудряш выхватывает из толпы Варвару, когда на нее накидывается мать с домочадцами, и отступает, выставив перед собой нож). Простоватый, ласковый Тихон (Владимир Богданов) с Катериной (Анна Дашук) -- это страсть вместе с нежностью и умилением. Любовь круглолицей курносой Катерины с немногословным городским интеллигентом Борисом соединяет страсть с трогательной заботой. Эренбург строит первое свидание беззаконных любовников на движении от взрыва ярости к тишине. Лишь только увидев ничего не понимающего Бориса, Катерина набрасывается на него, дерется и вопит, как кошка, сбрасывает с берега (в выразительных декорациях Алексея Вотякова крутой дощатый настил оказывается волжским обрывом, а в наклонном потолочном зеркале мы видим, кто плещется у берега). А потом утихает, обмякает у него в руках и внезапно засыпает. И мокрый полуголый Борис (Игорь Панов), с прилипшими ко лбу кудрями, долго сидит, словно ребенка укачивая укрытую плащом Катерину и отгоняя от нее кусачих комаров. В трактовке Эренбурга Борис вовсе не слабак, по чужой указке бросивший женщину: чего стоит сцена на последнем гулянье, когда в отчаянном веселье Катерина кидается прыгать через веревку, которую крутят ее муж с Диким, и так выкликает свое признание в измене, а услышавший это Борис тут же бросается ее заслонить и неуклюже скачет рядом. Но он харкает кровью и, жалея Катерину, не хочет признаться, что едет с глаз долой умирать.

Любовь кружит всех, и каждый стоит любви: смешная дворовая девка обмирает по Тихону и постоянно бормочет заговоры и причитания, пытаясь приворожить хозяина. Кулигин тоскливо смотрит на Катерину: «Хотите, я для вас громоотвод сделаю?» Дикой неравнодушен к Кабанихе, а она, еще совсем не старая женщина, глаз не сводит с могучего Кудряша.

Любовь -- это и то, чем держится дружный дом Кабановых: дурашливые Тихон с Варварой и смешливая Катерина искренно любят Кабаниху (Надежда Лаврова), а она их. И дорогого стоит сцена, где Тихон возвращается из поездки, привозя каждому из домочадцев, включая приживалок, подарки: духи, платки, пряники, а любимой сестре -- кружевные трусы и чулки с подвязками, которые она тут же и демонстрирует, сердя мать. Здесь, в этом городке, вообще очень дружеская атмосфера -- провожать Тихона собираются все за огромным столом. Толкаются, смеются, поют, а Дикой все пытается отвлечь мать, чтобы дать возможность Тихону выпить, но бдительную Кабаниху не обманешь. Надо сказать, этюдов на тему пьянства в спектакле очень много -- это второй главный сюжет «Грозы» после любви. Пьют тут все, а пуще всех -- Дикой с Тихоном, и сцена, где Катерина привычно принимает едва шевелящегося от водки мужа, раздевает его, со знанием дела вынимает из сапога припрятанную бутылку, тащит на себе и уклоняется от пьяных ласк, -- кое-что объясняет в их отношениях.

Эренбург поставил очень русский спектакль. Русский не только по теме, хотя здесь вдоволь и размаха, и загула, и загадочной русской души. Русский по части театра -- той самой психологической школы, идущей от Станиславского, которая нынче переживает не лучшие времена. А Островский... что Островский? В конце концов, к чему нам канонический текст «Грозы», разве мы и так не знаем его наизусть?



Источник: "Время новостей", 08.04.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.