Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

20.12.2007 | Театр

Когда мама была беременна мною

В Риге сыграли премьеру нового спектакля Алвиса Херманиса – «Звуки тишины»

Фото: Гинтс Малдерис

У этого спектакля есть интригующий подзаголовок: «Концерт Саймона и Горфанкела в 1968 году в Риге, которого не было». Но не надо ждать реконструкции мифического концерта американских звезд, - это спектакль о Риге конца 60-х, о времени и молодых людях, в ушах которых, обещая счастье, звучали сладкие песни Саймона и Горфанкела. О том времени, в котором жила мама Алвиса Херманиса, когда, как написал он в эпиграфе к постановке, «она была еще беременна мною».

Почти все участники спектакля младше сорока, и значит, сколько бы реальных родительских историй ни вошло в ткань «Звуков тишины», это не настоящие, архивные 60-е, а легенда - чудесный сплав из чужих ностальгических воспоминаний, старых фильмов, модных журналов и тех картин, что навевает сама музыка Саймона и Горфанкела.

Рассказывая о том, как делался этот спектакль (считающийся теперь коллективным сочинением, как и несколько последних постановок Херманиса), Алвис говорил, что в работе было около трехсот этюдов, из которых в окончательный вариант попали только 90. Спектакль так и строится, как чередование этюдов на тему молодости и взросления в 60-е; тут нет сквозных героев, а есть скорее типажи, изображая которые, актеры Нового рижского театра балансируют между нежностью и насмешкой. Длинноволосый бородатый хиппарь «иисусик», физик со шкиперской бородкой в свитере, юный пижон с бакенбардами,  рослый весельчак с шевелюрой «Анжела Дэвис», залихватская блондинка с прической «Шербургские зонтики», неуклюжая толстуха, робкая красавица с огромным пучком на макушке и так далее. Каждого из них мы помним, и каждый уже давно вошел в некий культурный код 60-х, имея двойников в кино, изобразительном искусстве, литературе. Но главное, чем неотразимо действует этот спектакль на любую публику - это та самая, знаменитая херманисовская точность в деталях, которая даже у тех, кто не жил на рубеже 60-х – 70-х вызывает волну воспоминаний: «да-да, я такое помню!». Да, я помню эти яркие клеенчатые плащи, темные очки, сапоги цвета электрик и платья в психоделических «огурцах». Я не помню, но слышала не раз, что так делали громадные пучки, накручивая шиньон на стеклянную банку, именно так разглаживали волосы утюгом, чтобы были как у Светличной в «Бриллиантовой руке», помню такие начесы, обвязанные лентами, глаза, подведенные жирными стрелками, тупоносые туфли на толстом каблуке. Помню у себя и у соседей неустойчивую легкую мебель – такое же тонконогое круглое кресло, такую тахту, такой переносной проигрыватель в чемоданчике, магнитофонные бобины, в которых рвалась и путалась пленка, гибкие пластинки из журнала «Кругозор», здоровенную радиолу на высоких ногах (Рига же, тут был завод ВЭФ!), шикарную полированную прикроватную тумбу с радио, которую вот так же дарили родители на свадьбу. Помню или могу помнить, как подруга побойчее перед первым свиданием учила целоваться: на руке, на стеклянной банке (что б была понятнее технология), и, в конце концов, вызывала по телефону приятеля для тренировки.

Я смотрю придирчиво: «Не было у нас, - говорю, - в конце 60-х такого белья, откуда такие кружевные лифчики? Не было таких цветных колготок!». «Было, - упорствует Алвис, - ты не понимаешь, это же Рига, у нас уже в это время можно было переписываться с заграницей, многое родственники присылали». «Было, было», - всхлипывает рядом поляк, узнавший в «Звуках тишины» свою юность. Итальянец горячится: «Вот и у нас тогда все было заемное, все американское… У нас все говорят про коммунальность, не зная, что это такое, а вот она…».

Спектакль играют в той же «квартире», где шла жизнь стариков из херманисовского  мирового хита «Долгая жизнь», только избавленной от многолетнего хлама – в пустой коммуналке с ободранными обоями, где стены между комнатами обозначены стопками книг. Можно сказать, что это приквел «Долгой жизни», но с другими героями – молодежь из «Звуков тишины» скорее дети тех стариков. Им сегодня по 60.  Мы видим истории взросления, хотя сами герои не меняются и уж конечно, на самом деле никто не носил еще бород и пышных усов а ля Мулявин из «Песняров»  в те 12-15 лет, когда учился целоваться или играл в бутылочку. И даже потом, когда целой компанией-коммуной обживал пустую квартиру и на глазах у всех получал первый сексуальный опыт. Когда для кайфа варил какую-то дрянь на кухне и все вместе ею дышали или пили из трехлитровой банки через трубочку. Коммунальная свободолюбивая юность и дуракаваляние сменилась свадьбами (вот сцена примерки подвенечного платья, от которого к огорчению портнихи отпарывается ярус за ярусом, чтобы стало покороче), потом беременностью (бывшие девчонки ходят вразвалку уточками, выпятив живот), коллективными родами. И вот уже парни, совсем недавно переодевавшиеся в слона с надписью на боку «Make love», и бегавшие вместе с девчонками по квартире с визгом хохотом, робко разбирают свои пищащие свертки, а потом, как примерные горожане, возят со своими женами коляски и, умильно сюсюкая, заглядывают в них. В какой, интересно, лежит младенец Алвис?

Коридор, ведущий в зал, завешен любительскими фотографиями, снятыми в Латвии такой же девчонкой 40 лет назад: короткие юбки, драные джинсы, бороды, венки на длинных волосах, двадцатилетние смотрят с вызовом, держатся независимо и курят, прислонившись с стене с надписью мелом «only love». Потом эти фотографии герои спектакля будут показывать как слайд-фильм на стене квартиры, а рядом пойдет любительский кинофильм 1971 года: бородатый герой с подругой и другом голышом веселятся в постели. Смотрится совсем невинно, но рижане образца 71-го года вспоминают, что 36 лет назад это выглядело так круто, так опасно: «Удивительно, как эта пленка сохранилась». На поклоны автор и герой этого фильма - длинноволосый и седой мужчина в кожаной косухе – выходит с женой, которую легко узнать.

В «Звуках тишины» молодежь тоже все время живет в творческой горячке: снимает игровое кино на трескучую ручную камеру, без конца фотографирует. Одна сцена, сидевшая в спектакле, как влитая, оказалась точной цитатой из антониониевского «Blow up» (помните, когда фотограф с двумя девчонками вместо фотосессии устраивают возню, раздевая друг друга?). Вот так в предыдущем спектакле Херманиса, «Латышская любовь», органично возникал видеоэпизод про школьный бал, очень точно повторяющий стилистику и персонажей «Бала» Этторе Сколы. Реальность постановок Херманиса, которая кажется такой документальной, на самом деле существует в атмосфере жизни, уже отрефлексированной и преломленной искусством, среди киноцитат и литературы.

Литература – и среда, и одна из тем спектакля. Книги – еще один способ жизни молодежи, читающей без конца. Горы книг, латышских и русских, валяются по всей квартире, по книгам узнают своих, заглянув в глаза, понимают, какая книга тебе нужна. «Это было время поэзии, - говорит потом Алвис, - а политики не было совсем».

Про поэзию верю, а про политику – нет. Как могло не быть политики в головах рижской молодежи 68-го года, когда в Европе - студенческая революция, в Чехословакии - советские танки, а в Москве – суд над теми, кто протестовал против вторжения?  Если прибавить к этому постоянную мечту о независимости Латвии, которую и осуществили через 20 лет те, кто был юн в конце 60-х, ясно, что совсем не быть политики не могло. Впрочем, что бы ни думал Алвис, каждый из его спектакля вычитывает свое; для нас в «Звуках тишины» все игры с транзистором, который постоянно не ловит нужную волну, требуя, чтобы все взялись за руки и лезли друг другу на плечи, превращаясь в живую антенну, - это, конечно, напоминание и о «вражеских голосах», которые в то же время у нас слушали сквозь глушилки. Хотя в спектакле – это только музыка. Саймон и Горфанкел.

Их песни звучат все время: «The Sounds of Silence» из каждой радиолы или магнитофона, «Mrs Robertson» вырывается из банок, чуть приоткроешь крышку и замолкает, стоит ее захлопнуть.  Музыка звучит, если приложить ухо к книге или ко дну трехлитровой банки, песни Саймона и Горфанкела разлетаются, как веселящий газ и действуют, как наркотик, сопровождая взросление. Кто-то спросил потом: «Целых три часа бессловесных этюдов про 68-й год – не слишком ли долго?». Но, по-моему, это можно смотреть без конца.



Источник: http://www.vremya.ru,








Рекомендованные материалы


02.08.2019
Театр

Семь из двадцати двух

Чеховский фестиваль – один из самых длинных у нас, нечего и надеяться увидеть все. Так что сначала составляешь список самого желанного, а потом высчитываешь, на что попасть действительно удастся. У меня получилось семь спектаклей.

22.07.2019
Театр

Победа над хаосом

На представлении степного цирка «Байконур» из Казахстана, который театр «ARTиШОК» сочинил вместе с инженерным театром AXE, дождь лил с самого начала. Помост выстроили на площади Промышленности прямо рядом с ракетой, что очень подходило космической клоунаде, которую мы увидели.