Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

20.12.2007 | Театр

Когда мама была беременна мною

В Риге сыграли премьеру нового спектакля Алвиса Херманиса – «Звуки тишины»

Фото: Гинтс Малдерис

У этого спектакля есть интригующий подзаголовок: «Концерт Саймона и Горфанкела в 1968 году в Риге, которого не было». Но не надо ждать реконструкции мифического концерта американских звезд, - это спектакль о Риге конца 60-х, о времени и молодых людях, в ушах которых, обещая счастье, звучали сладкие песни Саймона и Горфанкела. О том времени, в котором жила мама Алвиса Херманиса, когда, как написал он в эпиграфе к постановке, «она была еще беременна мною».

Почти все участники спектакля младше сорока, и значит, сколько бы реальных родительских историй ни вошло в ткань «Звуков тишины», это не настоящие, архивные 60-е, а легенда - чудесный сплав из чужих ностальгических воспоминаний, старых фильмов, модных журналов и тех картин, что навевает сама музыка Саймона и Горфанкела.

Рассказывая о том, как делался этот спектакль (считающийся теперь коллективным сочинением, как и несколько последних постановок Херманиса), Алвис говорил, что в работе было около трехсот этюдов, из которых в окончательный вариант попали только 90. Спектакль так и строится, как чередование этюдов на тему молодости и взросления в 60-е; тут нет сквозных героев, а есть скорее типажи, изображая которые, актеры Нового рижского театра балансируют между нежностью и насмешкой. Длинноволосый бородатый хиппарь «иисусик», физик со шкиперской бородкой в свитере, юный пижон с бакенбардами,  рослый весельчак с шевелюрой «Анжела Дэвис», залихватская блондинка с прической «Шербургские зонтики», неуклюжая толстуха, робкая красавица с огромным пучком на макушке и так далее. Каждого из них мы помним, и каждый уже давно вошел в некий культурный код 60-х, имея двойников в кино, изобразительном искусстве, литературе. Но главное, чем неотразимо действует этот спектакль на любую публику - это та самая, знаменитая херманисовская точность в деталях, которая даже у тех, кто не жил на рубеже 60-х – 70-х вызывает волну воспоминаний: «да-да, я такое помню!». Да, я помню эти яркие клеенчатые плащи, темные очки, сапоги цвета электрик и платья в психоделических «огурцах». Я не помню, но слышала не раз, что так делали громадные пучки, накручивая шиньон на стеклянную банку, именно так разглаживали волосы утюгом, чтобы были как у Светличной в «Бриллиантовой руке», помню такие начесы, обвязанные лентами, глаза, подведенные жирными стрелками, тупоносые туфли на толстом каблуке. Помню у себя и у соседей неустойчивую легкую мебель – такое же тонконогое круглое кресло, такую тахту, такой переносной проигрыватель в чемоданчике, магнитофонные бобины, в которых рвалась и путалась пленка, гибкие пластинки из журнала «Кругозор», здоровенную радиолу на высоких ногах (Рига же, тут был завод ВЭФ!), шикарную полированную прикроватную тумбу с радио, которую вот так же дарили родители на свадьбу. Помню или могу помнить, как подруга побойчее перед первым свиданием учила целоваться: на руке, на стеклянной банке (что б была понятнее технология), и, в конце концов, вызывала по телефону приятеля для тренировки.

Я смотрю придирчиво: «Не было у нас, - говорю, - в конце 60-х такого белья, откуда такие кружевные лифчики? Не было таких цветных колготок!». «Было, - упорствует Алвис, - ты не понимаешь, это же Рига, у нас уже в это время можно было переписываться с заграницей, многое родственники присылали». «Было, было», - всхлипывает рядом поляк, узнавший в «Звуках тишины» свою юность. Итальянец горячится: «Вот и у нас тогда все было заемное, все американское… У нас все говорят про коммунальность, не зная, что это такое, а вот она…».

Спектакль играют в той же «квартире», где шла жизнь стариков из херманисовского  мирового хита «Долгая жизнь», только избавленной от многолетнего хлама – в пустой коммуналке с ободранными обоями, где стены между комнатами обозначены стопками книг. Можно сказать, что это приквел «Долгой жизни», но с другими героями – молодежь из «Звуков тишины» скорее дети тех стариков. Им сегодня по 60.  Мы видим истории взросления, хотя сами герои не меняются и уж конечно, на самом деле никто не носил еще бород и пышных усов а ля Мулявин из «Песняров»  в те 12-15 лет, когда учился целоваться или играл в бутылочку. И даже потом, когда целой компанией-коммуной обживал пустую квартиру и на глазах у всех получал первый сексуальный опыт. Когда для кайфа варил какую-то дрянь на кухне и все вместе ею дышали или пили из трехлитровой банки через трубочку. Коммунальная свободолюбивая юность и дуракаваляние сменилась свадьбами (вот сцена примерки подвенечного платья, от которого к огорчению портнихи отпарывается ярус за ярусом, чтобы стало покороче), потом беременностью (бывшие девчонки ходят вразвалку уточками, выпятив живот), коллективными родами. И вот уже парни, совсем недавно переодевавшиеся в слона с надписью на боку «Make love», и бегавшие вместе с девчонками по квартире с визгом хохотом, робко разбирают свои пищащие свертки, а потом, как примерные горожане, возят со своими женами коляски и, умильно сюсюкая, заглядывают в них. В какой, интересно, лежит младенец Алвис?

Коридор, ведущий в зал, завешен любительскими фотографиями, снятыми в Латвии такой же девчонкой 40 лет назад: короткие юбки, драные джинсы, бороды, венки на длинных волосах, двадцатилетние смотрят с вызовом, держатся независимо и курят, прислонившись с стене с надписью мелом «only love». Потом эти фотографии герои спектакля будут показывать как слайд-фильм на стене квартиры, а рядом пойдет любительский кинофильм 1971 года: бородатый герой с подругой и другом голышом веселятся в постели. Смотрится совсем невинно, но рижане образца 71-го года вспоминают, что 36 лет назад это выглядело так круто, так опасно: «Удивительно, как эта пленка сохранилась». На поклоны автор и герой этого фильма - длинноволосый и седой мужчина в кожаной косухе – выходит с женой, которую легко узнать.

В «Звуках тишины» молодежь тоже все время живет в творческой горячке: снимает игровое кино на трескучую ручную камеру, без конца фотографирует. Одна сцена, сидевшая в спектакле, как влитая, оказалась точной цитатой из антониониевского «Blow up» (помните, когда фотограф с двумя девчонками вместо фотосессии устраивают возню, раздевая друг друга?). Вот так в предыдущем спектакле Херманиса, «Латышская любовь», органично возникал видеоэпизод про школьный бал, очень точно повторяющий стилистику и персонажей «Бала» Этторе Сколы. Реальность постановок Херманиса, которая кажется такой документальной, на самом деле существует в атмосфере жизни, уже отрефлексированной и преломленной искусством, среди киноцитат и литературы.

Литература – и среда, и одна из тем спектакля. Книги – еще один способ жизни молодежи, читающей без конца. Горы книг, латышских и русских, валяются по всей квартире, по книгам узнают своих, заглянув в глаза, понимают, какая книга тебе нужна. «Это было время поэзии, - говорит потом Алвис, - а политики не было совсем».

Про поэзию верю, а про политику – нет. Как могло не быть политики в головах рижской молодежи 68-го года, когда в Европе - студенческая революция, в Чехословакии - советские танки, а в Москве – суд над теми, кто протестовал против вторжения?  Если прибавить к этому постоянную мечту о независимости Латвии, которую и осуществили через 20 лет те, кто был юн в конце 60-х, ясно, что совсем не быть политики не могло. Впрочем, что бы ни думал Алвис, каждый из его спектакля вычитывает свое; для нас в «Звуках тишины» все игры с транзистором, который постоянно не ловит нужную волну, требуя, чтобы все взялись за руки и лезли друг другу на плечи, превращаясь в живую антенну, - это, конечно, напоминание и о «вражеских голосах», которые в то же время у нас слушали сквозь глушилки. Хотя в спектакле – это только музыка. Саймон и Горфанкел.

Их песни звучат все время: «The Sounds of Silence» из каждой радиолы или магнитофона, «Mrs Robertson» вырывается из банок, чуть приоткроешь крышку и замолкает, стоит ее захлопнуть.  Музыка звучит, если приложить ухо к книге или ко дну трехлитровой банки, песни Саймона и Горфанкела разлетаются, как веселящий газ и действуют, как наркотик, сопровождая взросление. Кто-то спросил потом: «Целых три часа бессловесных этюдов про 68-й год – не слишком ли долго?». Но, по-моему, это можно смотреть без конца.



Источник: http://www.vremya.ru,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.