Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.11.2007 | Театр

Что было — что будет

В театре «Практика» поставлена пьеса модного британского драматурга Кэрил Черчил

В театре «Практика» с открытия сезона премьеры пошли валом. И вот очередная -- Far away («Далеко») британского автора Кэрил Черчил в постановке Михаила Угарова. Угаров уже не раз говорил о своей любви к драматургии Черчил и несколько лет назад даже поставил для Бориса Плотникова и младшего Виторгана в МХТ ее пьесу «Количество» с сюжетом, завязка которого связана с клонированием.

Новая пьеса говорит о насилии, впрочем, говорит так непривычно, что постановку ее следует считать весьма радикальным шагом со стороны театра. Радикальным в том смысле, что зрителей здесь как будто вовсе не принимают в расчет.

На почти пустой черной сцене «Практики» три актера разыгрывают три коротких эпизода, на вид никак друг с другом не связанных и похожих на обрывки больших пьес. Декораций нет, но они и не нужны, как не слишком нужны этим текстам и подмостки, тут смысл вполне исчерпывается самими диалогами, как в радиотеатре, для которого много писала Черчил еще с 60-х годов. Угаров в свою очередь тоже никак не старается доказать, что эти пьесы сценичны, три актера -- Виктория Толстоганова, Елена Дробышева и Григорий Калинин -- играют без эффектов, просто и внятно, как будто единственно для того, чтобы донести текст. И лишь на экран за их спинами время от времени проецируется видео, тоже никаким зримым образом не связанное с пьесой. Зрители слушают внимательно, но остаются в очевидной растерянности.

Первый фрагмент -- это ночной разговор девочки (Виктория Толстоганова) со своей тетей (Елена Дробышева), к которой та приехала погостить. Девочка случайно слышала какие-то крики, потом видела машину с людьми, прокралась посмотреть, как людей заталкивали в сарай, заметила много крови на земле и как дядя бил мужчину и ребенка. Этот разговор -- попытка девочки понять, что же это все-таки было, но тетка, пытаясь успокоить ненужную свидетельницу, дает какие-то явно лживые объяснения. Причем всякий раз, услышав все новые известные племяннице подробности, она свои объяснения меняет, уверяя, что теперь-то совершенно правдива. Диалог построен очень напряженно и туго, кажется, он вот-вот взорвется каким-то страшным событием, но тут эпизод обрывается.

Вторая часть -- разговор той же девочки, но уже выросшей (а может, это и совсем другая девушка?) с молодым коллегой (Григорий Калинин) на новом месте службы, куда она пришла из университета. Оба работают художниками по шляпам и сейчас выполняют какой-то срочный заказ для некоего парада. Разговоры малозначащие, скорее офисного характера -- про заказы, про начальство, да про то, как у кого получаются шляпы, но видео в глубине сцены показывает то многолюдные шумные демонстрации с беспорядками, то странные съемки совершенно голых людей -- мужчин и женщин. Люди эти в причудливых шляпах из только что показанного нам ателье, иногда выстроены в шеренгу, вызывая ассоциации со сценой расстрела, а иногда лежат выразительной грудой, как на фотографиях Спенсера Туника.

Что значит это видео, непонятно, но оно беспокоит, как и случайно сказанные героиней слова о судьбе шляп: что, мол, жалко, что они не остаются, а сжигаются вместе с телами. Что это за парад такой со сжиганием тел, так и не становится понятно, но эпизод заканчивается.

И тут начинается третий фрагмент -- самый абсурдный и сумасшедший. Если первый можно было считать вполне реалистическим, а во втором было явное смещение, то третий кажется и вовсе фантастическим. Такое «было -- есть -- будет» всего мира. Тут бывшая тетя с бывшим шляпником ведут разговор о текущей войне, в которой все воюют со всеми, и прежние противники с союзниками беспрестанно переходят из одного лагеря в другой, так что и не поймешь, кто с кем воюет сегодня. Причем перечисление, кто кому враг, выглядит примерно так: против нас китайцы, музыканты, крокодилы и ромашки. Преданность уток вызывает сомнение, и страшно переплывать реку потому, что неясно, на чьей она стороне. Из далекого лагеря к мужу-шляпнику пробралась бывшая девочка. Она бесстрастно перечисляет, каких противников, чуть было не помешавших ей, пришлось убить по дороге, включая растения, животных, детей. И на этом спектакль резко обрывается.

Зрители, даже не сразу понявшие, что представление закончено, остаются в растерянности и тревоге: что это было? Как это следует понимать? Они берутся читать толстую программку с фотографиями и находят там тоже одни вопросы от режиссера и актеров -- никто из них не берется объяснить пьесу Черчил.

С таким странным смешанным ощущением озадаченности, разочарования и неясного беспокойства они уходят, и трудно предположить, что об этом походе в театр они расскажут друзьям. А значит, вряд ли стоит предсказывать новому спектаклю «Практики» большой зрительский успех и долгую жизнь. И все же ставить пьесу Черчил стоило. Пусть даже она пройдет не много раз, она важна как некая акция, как жест -- и по отношению к зрителю, которому не хотят облегчать жизнь, и по отношению к трудному тексту, и к тому самому разговору о насилии, который теперь звучит в театре часто, но невыносимо пошло.



Источник: "Время новостей", 09.11.2007 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.