Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

08.06.2007 | Театр

Мальчик с деревянным мечом

В театре "Школа драматического искусства" показали «Кориолана» в постановке Игоря Яцко

Уже давно Анатолий Васильев, оскорбленный  тем, что город отнял у него одну из сцен, уехал за границу, откуда,  словно Курбский шлет гневные письма, но с тех пор у его осиротевшей труппы премьер не было. Сегодняшний  «Кориолан», поставленный одним из самых преданных васильевских актеров, учеников и негласным руководителем театра Игорем Яцко – первая «постотъездная» премьера Школы драматического искусства, и, как говорят (хоть это нигде не указано), режиссер посвятил ее Васильеву.

Смысл этого посвящения многие видят в том, как перекликается судьба известного режиссера с судьбой римского полководца, сначала вознесенного военной славой, а потом униженного и изгнанного толпой, распаленной недалекими интриганами - народными трибунами.

Кто-то рассказывал о том, что Васильев, издалека следящий за тем, что происходит в его театре, выбор пьесы, сделанный  Яцко, сразу одобрил. Кто-то вспоминал, что мастер и сам много разбирал со своими учениками шекспировские тексты.  Но, в сущности, обо всем этом можно и не знать -  и безо всех посвящений, одобрений и разборов «Кориолан» Яцко по всем формальным признакам спектакль васильевский, «слишком васильевский».

Не дает забыть о мастере тут и особенная манера речи, выработанная  в Школе драматического искусства – речь-клокотанье, напряженно выталкивающая каждое слово и делающая его ударным. И обилие пластических сцен, где странные телодвижения, напоминающие о современном танце, вклиниваются в действие и сопровождают его (Васильев в последнее время проявлял явный интерес к contemporary dance). И тяготение к древним этническим мотивам в оформлении и костюмах, которые с постмодернистской лихостью смешиваются с фраками, пальто, хирургическими халатами и видеопроекцией светских приемов и кино-пеплумов.

«Васильевское» явлено зрителям в полном объеме, даже с перебором, когда в трехактном пятичасовом действии режиссер не только не сокращает огромную шекспировскую пьесу, но даже как будто специально растягивает ее, обставляя проходные сцены пластическими и видео экзерсисами. Но, пожалуй,  не это спектакле здесь главное.

«Кориолан» идет на сцене «Глобус» - восьмигранной площадке, окаймленной тремя ярусами балконов, что напоминает устройство шекспировского театра «Глобус».  Здесь планшет сцены может уходить глубоко вниз, и зрители смотрят на действие, будто бы происходящее в яме, актеры перемещаются по всем этажам, а Кориолан взлетает, ухватив рукой канат, под самый стеклянный купол, и спускается вниз, вскакивая на балконы разных ярусов. Но, несмотря на то, что на сцене все время происходит движение и шум: актеры летают, бегают, ходят на котурнах и ходулях, извиваются в дыму, кричат, бьют в бубны и дуют в волынки, спектакль кажется каким-то удивительно сосредоточенным и даже статичным. И главным здесь оказывается совсем не действие, а мысль, разворачиваемая в диалогах. Мысль внятная, полная энергии и страсти. И это неожиданно роднит «Кориолан» со старыми васильевскими постановками, вроде платоновского «Пира», в котором так хорош был сам Яцко.

Спектакль говорит о бескомпромиссном и чистом римском полководце Кае Марцие, за победу в Кориолах названном Кориоланом. Полководца этого играет совсем молодой Илья Козин – русоголовый крепкий парнишка с ясным и прямым взглядом, твердо и уверенно стоящий на расставленных ногах. Короткая стрижка, белая рубашка, черные брюки, деревянный меч в руке – далеко до сверкающего доспехами и увенчанного славой римского героя.

В мальчишке Кориолане кажутся понятными вспыльчивость и максимализм, порывистость, юношеское высокомерие перед глупцами, стыдливость, не дающая торговать своими боевыми ранами, выпрашивая у плебса голоса, восторженная и нежная любовь к молодой, умной и сильной матери.

Мы видим его победу и торжество, а когда выясняется, что очевидные подвиги надо доказывать унизительной похвальбой - недоумение и стыд. Видим примитивные демагогические уловки трибунов, настраивающих против Кориолана изменчивый и глуповатый народ (недаром его изображают только девушки). И бессмысленность резонов, которые выдвигают в защиту героя интеллектуалы. Вот изгнание Кориолана и его слепое желание мести. Затем соединение с прежним злейшим врагом Авфидием в кровавом походе на Рим. Встречу с матерью и женой под стенами Рима и отступление под влиянием просьб матери, которые Мария Зайкова играет не как униженную мольбу, а как яростный спор. Зависть и предательство Авфидия. Смерть.

Яцко выбрал малоизвестный перевод Осии Сороки, который всегда превращает даже знакомые трагедии Шекспира в будто бы впервые прочитанные  мощные современные тексты. И каким бы надрывом ни звучали голоса артистов, как бы они ни скакали и катались по полу, получается, что они докладывают текст строго и ясно,  постоянно помня, о чем и зачем говорят – вещь редкая в современном театре. И трагедия Шекспира оказывается интеллектуальной драмой – спором, звучащим сегодня не менее актуально, чем во времена Шекспира или Кориолана.  «Вот ваше стадо: разве можно их к выборам допускать? Только дали голос и тут же – цап назад». «Как враг народа и родины он изгнан вон». «Нет, вас я изгоняю от себя». Спор о человеке и о политике, где речь идет о ригоризме и конформизме, о чести и милосердии, о том, что такое обида на целый народ и месть ему.  И как бы ни было жаль юного, чистого и прямодушного героя,  оказывается, что это вопросы, над которыми нам еще стоит подумать.



Источник: 07.06.2007 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.