Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.02.2007 | Литература / Общество

Четвертый удар

Сегодня исполняется десять лет со дня смерти Андрея Синявского

Андрей Синявский, со дня смерти которого исполняется 10 лет, как-то сказал, что он – враг. И добавил: не кому-то, не почему-то, а враг вообще, враг как таковой. Со свойственным ему заострением проблемы указал место писателя в обществе. Писатель – ни с кем, всегда сам по себе. А значит, в расхожем понимании – против. Значит – враг.

Зря, что ли, Синявский взял псевдонимом не просто еврейское имя, но имя одесского налетчика – Абрам Терц. Такого вызова русская словесность не знает.

Политический процесс Синявского-Терца (вместе с Юлием Даниэлем) в 1965 году за публикации на Западе стал точкой отсчета советского диссидентства. Однако сам он был по своей подлинной сути не диссидент в узко-политическом смысле слова, но только в широко-мировоззренческом. Всегда независим, самобытен, противоречив.

Так было при жизни. Так же – в смерти. Отпевание Андрея Синявского проходило не в известном всем парижском соборе Александра Невского на рю Дарю, а в небольшой деревянной Свято-Сергиевской церкви на северной окраине города. И хоронили его не на Сен-Женевьев де Буа, где покоится цвет русской эмиграции – а на муниципальном кладбище пригорода Фонтене-о-Роз, где Марья Васильевна и Андрей Донатович прожили вместе больше двадцати лет.

Вдова почувствовала неладное, когда над могилой стали выступать генералы – российский посол, знаменитый московский поэт. В 97-м изгнанники еще были в моде, сейчас бы из посольства не пришли. Марья Васильевна, жена своего мужа, прервала речи и сказала, что Синявский был человек веселый, и надо скорее идти в дом – выпивать, закусывать, рассказывать анекдоты: все, что он так любил. Мы пошли, и это были самые ненадрывные похороны и поминки, которые мне приходилось видеть.

Синявский и после смерти не хотел быть, как все. И еще важное: он не хотел быть с теми, кто отвергал и травил его.

Синявский уникален в русской культуре: его травили три России. Блистательные дерзкие книги навлекли на него и репрессии советской власти, и осуждение русского антисоветского Зарубежья, и ругань постсоветской России.

Между тем все три России, вся современная русская словесность именно ему, Синявскому-Терцу, больше чем кому-либо, обязаны чувством легкости художества, освобождения писателя от обязательной роли наставника народов и властителя дум.

За девять дней до десятилетней годовщины смерти Андрея Синявского пятнадцать молодых российских писателей пришли на собеседование к российскому президенту. Не только чтобы выслушать, о чем и как надо писать, приободрившись обещанным "госзаказом", но и чтобы самим попросить президента организовать специальное общество с целью повышения статуса писателя в стране.

Кажется, они действительно не понимают, что статус писателя устанавливается только самим писателем.

Кажется, ни они, ни президент, действительно, не догадываются, что любой заказ, кроме внутреннего художественного, уничтожает саму идею творчества: под бременем внешней  сверхзадачи надломились Гоголь и Толстой, куда уж этим комсомольцам. 

Синявский бы откликнулся, и по нему бы снова ударили. Он-то точно знал, что, когда государство начинает заботиться о писателе, словесность – в опасности.



Источник: Радио "Свобода", 25 февраля 2007 года,








Рекомендованные материалы



МРП

Все крепнет ощущение, что многие, очень многие испытывают настоящую эйфорию по поводу того, что им вполне официально, на самом высоком уровне, разрешили появляться на публике без штанов и гулко издавать нижние звуки за праздничным столом.


Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.