Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

27.11.2006 | Театр

Санитарка как еда

В спектакле «Июль» по пьесе Ивана Вырыпаева людоед говорит женским голосом очень страшные вещи

Эту премьеру долго мариновали. В первый раз ее обещали показать еще на фестивале «Новая драма», но в последний момент вынули из программы. Члены жюри очень были разочарованы, рассуждая в кулуарах, что «Июль» – лучшая пьеса конкурса, а без нее давать приз нечему. Тогда что-то не складывалось с самим спектаклем, и отголоски тех мучений глухо отзываются в программке, где как-то невнятно сказано, что этапов работы над текстом было много и режиссеров было много. Сейчас постановщиком спектакля значится Виктор Рыжаков, тот самый, который ставил другие пьесы Ивана Вырыпаева с Вырыпаевым-актером: «Кислород» и «Бытие №2», – и кажется, что никого другого быть не могло.

Рыжаков как-то умеет почувствовать эти тексты с их избыточностью и бешеной энергией, тексты, которые катятся на зрителя, как кипящая смола, – не увернешься.

К премьере «Июля» заранее был особый счет, да и понятно: раньше Вырыпаева кто знал? Зрители маленьких залов Театра.doc, «Практики» и фестивалей – не так уж их и много, как ни называй автора культовым. Читатель его маленькой книжки, которого тоже массовым не назовешь. Человек театра, в сущности, всегда маргинален. Теперь, после фильма «Эйфория», где Вырыпаев значился не только автором, но и режиссером, а главное, после мощного медийного артобстрела, сопровождавшего венецианский киноприз, счет людей, знающих имя Ивана Вырыпаева, пошел на большие числа. А это сразу меняет отношение к премьере в маленькой «Практике», где с нынешнего сезона этот драматург, режиссер и актер значится арт-директором

В сущности, «Июль» – это моноспектакль Полины Агуреевой. Он сделан совсем просто – кажется даже, что не из-за чего было огород городить, так долго не выпуская премьеру. Однако тут важно было найти меру лаконизма и точной степени отстраненности от текста. Дело в том, что сама пьеса очень страшная.

Это полный крови монолог шестидесятилетнего могучего мужчины – безумца, убийцы и каннибала, – ушедшего из своей деревни после первого убийства в поисках «дурки» в городе Смоленске и в конце концов забитого до смерти в тюремном сумасшедшем доме. На мой взгляд, это самый сильный текст Вырыпаева, быть может, именно от того, что Иван впервые полностью отделил своего героя от себя. И вместо громокипящих подростковых разборок с жизнью и Богом, которыми когда-то прославился «Кислород», мы слышим историю, написанную взрослым, вполне сложившимся писателем. Хотя замах, знаменитый вырыпаевский замах автора, не желающего говорить о меньшем, чем Смерть и Бог, и Любовь (все с прописных), остался прежним.

Полина Агуреева, нежная и лирическая актриса мастерской Фоменко, выходит на сцену в длинном черном платье и с места в карьер начинает говорить: »Сгорел дом, а в доме две собаки… Будь ты проклят, паршивый июль, будь ты навеки проклят, месяц июль!»

Она говорит сначала медленно, с безмятежной улыбкой, но постепенно все набирает темп и наконец почти захлебывается в этом огромном, с длиннющими предложениями и бесконечными повторами мужском монологе, полном равнодушного мата и будничных упоминаний деталей убийства. Она выплевывает этот текст порциями, а потом спокойно делает пару шагов в глубину сцены и вытирает пальцем губы. Или пьет воду из чашки, стоящей рядом на столике.

Она рассказывает, как сгорел у героя дом, а потом сосед Коля отказался пустить его к себе пожить, забыв обо всех когда-то сделанных для него добрых делах. И вот сначала зарезан и сброшен в погреб пенсионер Коля, потом подохла от мяса с толченым стеклом его вывшая собака. Потом думал герой придушить малышей, что по заданию родителей заглядывали в дом посмотреть, куда исчез сосед, да решил, что их многовато – не справиться, и уехал на рейсовом автобусе в Смоленск. Там беглец «открутил голову подмостовому сироте-бомжу» и скинул тело в реку, а сам лег на его матрасик и три дня лежал под грохочущими поездами, пока не пришла к нему шелудивая собака, которую он тут же, не вставая, придушил и съел. И пошел в ближайшую церковь узнать про дурдом, куда хотел пристроиться жить.

Понятно, что все это только сюжет и дело не в нем, хотя и в нем тоже, в его нарастающей жестокости и безумии. Но главное – в самом тексте, построенном, как и прежде у Вырыпаева, по поэтическим законам взлетов, падений, инверсий и рефренов. В тексте, вязком, плотном, полном диковатых метафор и мыслей, крутящихся тяжело, но неотвратимо, как каменные жернова.

В самой пьесе сразу написано: «исполнитель текста – женщина», и это правильно – иначе вынести весь этот рассказ было бы совсем тяжело. То, как герой из благодарности резал на куски приютившего его молодого попа Мишу, стараясь, чтобы тот все время был в сознании, то есть прошел мученичество и уже точно попал в рай. То, как герой, оглохший от удара ломом и уплывающий куда-то по ту сторону сознания, где душа «на ледовой арене выступает», шесть лет лежал в собственных экскрементах на койке тюремной «дурки» – прикованный, связанный и в наморднике. И то, как появилась в камере с тазом в руках его последняя любовь, похожая на Жанну М. из детства, женщину «со странными ногами».

И в этот момент начинается вторая половина пьесы. В рассказ вступает голос женщины, хоть его и произносит все та же актриса.

И Полина Агуреева, выйдя со сцены на минуту, возвращается уже в коротком открытом платье, чтобы мы видели сводящие с ума героя странные ноги санитарки Нели, в первый раз вышедшей на работу в дурдоме.

В пьесе есть ремарки – длинные и написанные по тем же законам, что и сам текст. Зритель их не слышит, и поэтому, по просьбе автора, эти ремарки отдельно опубликованы в программке: «Неля легла на плоскость и стала лежать неподвижно. Стала лежать. Что она стала делать? Лежать. Лежать на плоскости огромного стола, так как плоскость, на которой оба они находились, несколько минут назад превратилась в поверхность огромного стола, огромного стола, до края которого не добраться никому. …

Неля стала лежать на этом столе, как еда, приготовленная на ужин, лежит на столе еда, и никого это не удивляет…».

Иван Вырыпаев и сам, хоть и очень ненадолго, появляется на сцене в этом спектакле – он говорит голосами трех сыновей героя, которые «работают в Архангельске дежурными» и едут теперь забрать отца к себе. За решеткой света, где по лучам поднимаются струйки сигаретного дыма, мы едва видим три ушанки трехглавого дежурного, талдычащего что-то про свое отличное дежурство, в то время как отец находит в камере свою настоящую любовь и завладевает рукой и сердцем любимой в таком буквальном смысле, что страшно себе представить.

Последняя ремарка такая: «Закончив исполнять текст, женщина уходит со сцены». А во время поклонов звучит очень веселая музыка, кажется, Баккары: «I can boogie / Boogie-woogie / All night long».



Источник: "Газета.ру", 24.11.2006,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.